Мой друг назвал тебя принцессой...

      Второго такого шторма ей не вынести, думала Фена, раскрыв глаза в кромешной темноте.              Вечер закончился обрывочно и странно. Она действительно отвела душу за теплым ужином, угостилась новостями и чаем с лимоном, а затем вернулась к себе, сжимая, будто четки, треклятые пуговицы.              Собственно, так и уснула, с мыслью о том, что не очень хороша в шитье и как штопать рубашку тоже не очень-то ясно. Ночью ей снились стеклянные клубки. Нити переплетались и звенели с шорохом волн, разбиваясь о борт. Холодными прозрачными змейками танцевали они по решетчатой сцене, проваливаясь между металлическими прутьями в яму с гнилой, дурно пахнущей водой. Глубокой и темной.              Ее собственное прозрачное тело извивалось в хаотичном танце, и она ничего не могла с этим поделать: у нити нет мышц, только клубок, который крутит тело и так и сяк, выворачивая желеподобные суставы.              В очередном витке она полетела вниз, лицом — концом (или началом?) нитки прямо в затхлую тревожную темноту.              Вода сожрала и проглотила Фену.              И она открыла глаза.              Под ложечкой сосало и тянуло, будто змейки из сна пробрались в живот и свили там гнездо. Это зыбкий голос звал ее по координатам, добытым в неравном бою с воспоминаниями.              Они приближались. И от этого было страшно. Где же верный рыцарь с протянутой твердыней руки, когда он так нужен?              Фена крепче сжала ладонь, упиваясь тем, как жесткие кругляшки впиваются в кожу, продавливая новую линию жизни.              Она села, откинувшись спиной к стене. Было душно и холодно, одеяло путалось в ногах, не давало подняться, ускользало на пол и тянуло за собой — в пучину, вниз, туда, откуда не вынырнуть. Они всегда была никчемным ловцом жемчужин. Особенно, если на дне кроме змеиных тел не было ничего. Вода закипала, вспенивая деревянный настил. Фена закрыла глаза, и тут же открыла, боясь уснуть. Боясь вообще всего. Бороться с дурнотой было бессмысленно, сдаваться — нельзя.              Босыми ступнями она все же выбралась из-под одеяла, рискнула опустить ноги на пол, в деревянное загустевшее варево. Пол тянулся за ней следом, облепляя кожу, но когда Фена оглядывалась, твердое дерево безразлично блестело, отбивая лунный свет.              Они плыли в надводном режиме. Можно было выйти на палубу. Вдохнуть пьянящего воздуха. Голос звал. Скоро рассвет, судя по тому, какая темень стоит вокруг. Скоро они прибудут на место, судя по тому, как желудок перемешался с кишечником и легкими.       Ступени холодили босые ступни. Лестница превратилась в винтовую. Люк спешно отступил перед бледнеющей госпожой и кивнул головой в коротком поклоне, пропуская на палубу.              Позволив панике на мгновение одолеть себя, Фена вцепилась в поручни «Тунца» и повисла, почти перегнувшись за борт.                    Резкой болью в лицо ударили соленые брызги.              Дальнейшее она помнила как в тумане: плавный свет, заливающий лицо; резкие окрики «Фена! Фена!». Кто-то тряс ее за плечи. Запрокинув голову, она еще успела увидеть луну, сливающуюся с солнцем на предрассветном горизонте, подумала, что такого не может быть, а затем настало утро.              Потом были обеспокоенные глаза самурая с катаной в оттенке марсала и долгий путь по лабиринту из домов, в которых никто никогда не жил, кроме зеленых огоньков.              Припоминая злополучные пуговицы, еще теплые после его рук, Фена едва не скатилась вниз, преодолев все ступени разом. И пока звала Карин, чтобы та ее подождала, думала о том, поможет ли бег списать появившийся румянец на щеках? Потому что не думать о теплых ладонях Юкимары было выше ее сил. Все, чего хотелось сейчас — найти укромное место в этих горах, затащить туда мечника и провалиться в его объятия, под крылышко заботливой тундрянки, лишь бы голос, сосущий жизненные силы, оборвался. Лишь бы не идти навстречу неизвестному и неизбежному.              Жизнь Фены Хаутман никогда не была легкой. Но то, какой она закладывала вираж сейчас, сбивало с ног.              Она слышала шаги самурая, ступавшего за ней. Он шел бесшумно, не тревожа ни трав, ни пыли. Так почему же она знает, что он здесь? Почему же слышит то, чего не должна?              Еще не поздно повернуть назад, отойти от обрыва, зовущего разверзшейся пастью вниз. Забыть об этом и вернуться назад. На дыбу к Кэю, предав волю отца и похоронив собственное «Я». Нет, госпожа Хаутман, так нельзя. Тем более, почти все друзья уже ждут внизу, в пропасти, куда она сама их толкнула. И ей следует поступить так же: спуститься, чтобы не свернуть шею.              Шаги Юкимары ближе. Его ждет та же участь. Макаба, вот предатель, отказывается помочь юной леди, предоставив последнему из самураев, оставшемуся наверху, работу лифтом. И они летят в обрыв вместе.              Сердце замерло на миг, дыхание отвердело осколком льда в носоглотке. И нет, виной тому не короткое, пусть и долгое, падение. Даже скорее полет. Просто грудь — широкая и твердая — так близко. Под самым ухом билось большое теплое сердце. Она снова слышит то, чего не должна. И ощущает не то, что должна. И ничего не может с этим сделать. Полет слишком короткий, а самурай слишком нежный. Он опускает девушку сначала себе на одно колено, а затем уже на землю. И так не хочется отрываться от его шеи. Но чем больше не хочется, тем скорее нужно это сделать, иначе она будет думать об этом вечно.              Обнаженный воин в душе, сильный мужчина здесь и сейчас, заботливый собеседник, исподлобья интересующийся тем, как она спала, строгий наставник, движения которого нужно предугадывать, если не хочешь получить еще одну головную боль помимо Эдема… Все эти образы сплелись в один, но почему-то были так чужды стеклянным змейкам из кошмара.              — Пришли, — сказала жрица. И наступила темнота.              ——————————————              Небо сочилось темнотой. Яркой, белой, режущей глаза темнотой.              Человек на берегу ослеп. А затем свет отодвинулся дальше. И еще дальше. Ушел за горизонт. Сконцентрировался в одной точке, зависшей над волнами. Солнце.              Человек протянул руки к светилу. Белая кожа выделялась на лазурном фоне. По ней бегали блики, поедая снежное полотно. Глазам снова стало больно, но еще больше болела пустота слева.              Она — руки были слишком тонкими, а платье слишком длинным, и теперь человек знал, что он — «она» — обернулась на оклик со спины. И боль отступила.              Навстречу шел, спотыкаясь, молодой «он» с черными безумными глазами. Добрыми глазами, безумие в которых поселилось скорее благодаря страху, нежели злобе.              — Кто вы..? — он казался родным и близким, хотя был совершенно точно ей не знаком. — Кто я..? — только сейчас она поняла, что никогда не знала этого.       — Меня зовут Юкимару Санада… А ты Фена.              Новый знакомый успокоился — и она тоже. Только хотела протянуть руку для приветствия, как ладонь оказалась в ладони этого странного близкого человека. Фена не была против — в конце концов он дал ей имя.              А затем корабль и целый экипаж друзей.              Призрачное прошлое ускользало сквозь песок, оседало на дне проливов и распускалось магнолиями на ветру. Новые старые знакомые наперебой твердили обо всем, что знали о ней. Высокий юноша с прекрасными смеющимися глазами даже дал подержать в руках меч из белого материала, клановую реликвию, ради которой они прибыли на остров. Но железка, хранящая в себе чужие воспоминания, оставалась равнодушным куском металла. Бесполезным и безразличным. Сначала следовало, по словам Шитана, так представился юноша, доставить артефакт в родные пенаты, чтобы избежать гнева загадочного самурая, скорого на расправу с отступниками. Что это был за человек и почему воины клана Санада считались теперь беглецами, Фена так и не поняла. От заверений в том, что теперь все утрясется, разболелась голова. Да так, словно ее этим мечом и приложили.              Путь предстоял неблизкий.              В каюте «Тунца» … и почему не «Кита?» … она нашла женские, подходящие по размеру, вещи. Несколько брючных костюмов, платье и рубашку, видимо, играющую роль ночной сорочки. Уже неплохо.              Сумка со всякими девичьими принадлежностями как нельзя кстати подвернулась под руку. Расческа со светлыми волосами… Девушка по имени Карин, единственная представительница прекрасной половины человечества на судне помимо самой Фены, была такой же темноволосой. Каюта обжитая, вещи не случайные, никаких портовых дев на борту не бывало отродясь — уж в этом она была уверена.              Если кто из экипажа и развлекался в свободное время, то точно за пределами охраняемой территории. В портах и так любят подстерегать неожиданные неприятности, ни к чему усугублять. Не Брю же вычесывали гребешком, правда?              Белый огромный пес успел обласкаться, едва учуяв хозяйку. Мохнатая тушка вывалилась за борт и вплавь добралась самой первой до застывшей на берегу пары. Потом уже подоспели и остальные. И были туманные, словно близлежащие заводи, объяснения. Юкимару, так и не разжимая ладони, жестикулировал вместе с ее рукой, обрывочно дозируя информацию.              Так Фена узнала, что они знакомы всю сознательную жизнь, что она была жрицей, предопределившей судьбу мира, что из-за каких-то проблем с душой (точнее в виду отсутствия оной у Создателей) потеряла память. А еще что голова может болеть даже во сне, после сна и после редких успокоительных трав, которые следовало принимать в строгом соответствии с предписанием, если не хочешь получить покой вечный.              — Как думаешь, Брю, — обратилась она к единственному, чей взгляд не поражал в самое сердце болезненным сочувствием, — я когда-нибудь узнаю, что же случилось на самом деле?              Руки замкнулись на коленях. Она сидела на носу корабля, вглядываясь в ночную взвесь темно-голубого цвета, сквозь которую сочились неяркие брызги звезд. Холодало, и Фена была благодарна верному спутнику за тепло с правого бока. Он громко дышал, прижавшись к ней мягкой шкурой.              — А так ли это важно?              Облачный пес дернулся синхронно с хозяйкой и обернулся на голос самурая. Они все ходят неслышно — на роду написано. Фена же оглядываться не стала. Пейзаж перед глазами завораживал своей бесконечностью и простотой. Не нужно было улыбаться, глядя на бескрайнюю лазурь, укрытую сейчас тяжелым саваном ночной воды. Можно было отдохнуть от того, чтобы убеждать беспокойного мечника в том, что все в порядке хотя бы частично.              — Не знаю.              Вздох потонул в волнах.              — Тебя определяет не твое прошлое, Фена. — Его голос тоже не звучал жизнерадостно, но в нем чувствовалась ласка. — Не важно, что ты помнишь или нет. Судьба дала шанс определиться и прожить жизнь не как жрица, чья воля определена и ограничена кем-то извне, а как Фена — перерожденная, настоящая. Перед тем, как лишиться воспоминаний, ты знала, какое будущее нас ждет. Всех нас. Ты сделала выбор, и это значит, что все, что ты делаешь, зависит только от тебя самой. Множество вероятностей, о правильности которых знаешь только ты. И которые не зависят от этого знания…              Теплый ветер путался в словах, расчесывал пальцы, кутая ладони. Фена смотрела в темноту, следовала взглядом за голубыми огнями и верила. Почему-то этому человеку хотелось верить. Хотелось положиться на него и в кои-то веки не пытаться.              Она посмотрела через плечо и кивнула с легкой улыбкой. Темень воды пульсировала и звала… Откуда-то Фене было известно, что она не холодная и не теплая — а ровно человеческой температуры тела, так, что если упадешь в воду и не поймешь сразу. Ты будешь тонуть в невесомости, не ощущая ни веса тела, ни волн.              И она упала.              Второго такого шторма ей не перенести, думала Фена, раскрыв глаза в кромешной темноте. Черные, тянущие жилы жгуты щупалец из вязкого и горячего дегтя. Подрывные снаряды и горящая вода. И голоса. Много голосов. Они пели, смеялись и кричали. Как же они кричали. Студенистые, как медузы. Такие же опасные и манящие. Прозрачные, куполообразные… голоса.              Отчаянно хотелось на сушу.              Но до острова остановок решено было не делать — запасов хватало, а рисковать грузом было бы опрометчиво.              Может, если попросить..?              Подумалось, что Юкимару точно не отказал бы. Но видеться с ним не хотелось — мужчина внушал неловкое чувство близкое к смущению. Его природу девушка не понимала или не помнила. В любом случае это было глупое и мимолетное чувство. На корабле безопаснее чем где бы то ни было. Сухое одеяло. Сухой пол. Никакой воды, если не считать холодного пота.              Скоро остров гоблинов — расплата с загадочным Кэем и свобода.              Фена подобрала ноги под себя, уперевшись подбородком в колени и прикрыла веки, пытаясь убедить себя в том, что опасности нет, а во тьме никто не прячется. Вглядываться во мрак было слишком страшно.        Кромка лазурной глади подернулась языками пламени — ослепительно-желтыми, прозрачными. Начинался рассвет.