Мой друг назвал тебя принцессой...

      Бывает такое время, классик назвал его золотым полднем, когда ты буквально чувствуешь настроение, повисшее в воздухе. Юкимару не был особо чувствительным молодым человеком, но, будучи самураем, умел прислушиваться к внутреннему голосу, интуиции, шестому чувству… Как ни назови. И сейчас собственное нутро неугомонно шептало и пело, как море в шторм, чтобы он был настороже и во все оружия.              «Ну не свалится же она мне на голову снова».              Не свалилась.              Но по ощущениям — почти-почти.              Выбила дух и вдавила в доски пола. Будто под дых ударил снаряд из пушки Вэллингтона.       Давно уже не рассветное солнце растеклось по небу, мешая золотой с розовым, а розовый с лазурным; мягко обтекало контуры; обводило резкие штрихи, как, например, яростно трепаемую челку.              — Ветер крепчает.              — Ась?              Наваждение пропало. Схлынуло, как задумчивая волна, уже настигшая было водолаза в гроте, но отпустившая жертву по воле женской прихоти. Сердце стукнулось об горло. Камушком шлепнулось в стылую воду и зашипело, с болью сжимая ребра.              — Простынешь, говорю.              Он хмурился. И сам не мог понять отчего. Вот она, сидит прямо перед ним. Прекрасная и юная. Из-за контрового освещения черты лица смазались, и вот перед ним изваяние, нет — жрица, масляная картина, вырисовываемая широкими мазками, обозначившими тени и полусвета, и больше ничего. Солнце золотило темные волосы, подливая огня и меда. Брало ее фигурку в плен подобно янтарю — видишь, застыла, как муха. Фена только лукаво кривила лощину губ.              Коса растрепалась, и челка снова, будто крыло ненавистной чайки, хлестала щеку, размазывая штрихами тени. Кончики волос взвивались черными языками дыма. Казалось, вся зыбкая фигурка тает, и вот-вот растворится в темной дымке, поглощенная чадом и небом.              Юкимару прошиб пот, он сделал порывистый шаг вперед, и тут же остановился, ослепленный. Конечно, это просто освещение. Это просто день. А днем ужасов не происходит. Ведь так?              — …ару? Что с тобой?              Внезапная тревога в голосе спутницы бодрит не хуже лимонного сока в глаза. Слезы текут по щекам — побочный эффект, если долго смотреть на лютующее солнце, безразлично чешущее бок о горизонт.              — Юки…              — Все в порядке. — Он довольно грубо перебивает ее, и уже жалеет об этом. И чтобы скрыть следы чувства, свидетельствующего о слабости духа, разворачивается и уходит обратно, добровольно поглощенный утробой "Тунца". Только крышка люка жадно лязгает с той же механической отрешенностью, что и небесное светило.              Что это? Он и сам не понимает. Хочется обнять ее, закружить, прижать к себе и никогда больше не отпускать, что бы ни случилось. Но она ничего не помнит. Как можно воспользоваться этим? Навязать свою волю? Что, если судьба дала девушке шанс прожить жизнь иначе, чем уже сложилось? Она не помнит не только его, но и своих чувств. Самурай просто заложник своего слова — только и всего. Неважно: помнит об этом Фена или нет, рыцарь останется верен собсвенному слову по доброй воле. Более того — он и не желает, чтобы было иначе. Не уйдет, даже если Фена будет гнать! Но Юкимару напоминает себе: нельзя спешить, нельзя давить на нее. Тем более, он сам не знает, на что надеяться и чего хотеть в этой ситуации. Что им всем необходимо. А решать воин может только за одного себя. Тем более, командует парадом Фена, так и ей решать, куда вести за собой команду. Даже без памяти о долге, без цели, без прошлого, она остается капитаном. И всегда им останется — для Юкимару.              Внутренности «Тунца» сплетаются как самый настоящий лабиринт. Он и забыл — зачем вышел наружу. Ему было что-то нужно. Но обратно он не пойдет.              — Юкимару! Ты вещи развесил?!              Ну конечно.              — Д-да. Сейчас.              Амидакудзи по своему обыкновению подвел парня. Пока Карин занималась разработкой оптимизации развертывания паруса в надводном режиме при вынужденном отказе мотора в случае необратимого повреждения; близнецы ругались за право не-первенства на дежурстве, а Цубаки экспериментировал со щупальцами в нори; Юкимару выпала честь заняться повешением чистого постельного белья. Шитан полировал ноготки, отстрелявшись по части «замочить», а Макаба пропадал где-то в «казарме», успешно выдубив непослушные простынки. Хах. Все были при деле, в общем-то. Чем занималась все это время Фена, Юкимар не знал и думать не хотел.              Ну ее, с этими девчачьими заскоками.              — Красиво получилось, правда? — тонкий голосок настиг его подобно удавке. Во всяком случае, дыхание перехватило — от неожиданности. Да кто это посмел подкрасться к самураю, потомку легендарных воинов, тени теней в конце концов, подкрасться так бесшумно… ну, или он просто задумался и пропустил момент «атаки». Честолюбие получило колоссальный урон, как бы то ни было. Нужно лучше трениро…              — Ну так что скажешь, Юкимару?              «Они и должны быть пришиты зигзагом?»              — Карин все-таки нашла мне нитки.              «Кто бы еще ее саму шить научил. Хах».              — Совсем другое дело…              «И совсем другое расположение».              — …ты не помнишь, почему они оторвались?              Ушат холодной воды за шиворот.              — А-а должен?              Он старается придать голосу безразличия, отчего тот звучит грубо. Куда грубее, чем Юкимару планировал. Да что, черт возьми, с этим днем не так? Кажется, она смутилась. Так ей и надо — нечего других в краску вгонять. Еще и подкрадываться так бесшумно! Хотя, Юкимару не был уверен, что она до этого не успела несколько раз позвать его по имени, потом потрясти за рукав, а потом, отчаявшись, просто задала в пространство свой коварный вопрос, чтобы поговорить хоть с кем-нибудь. То, что Фена и статую разговорит, вопросов у самурая не вызвало.              — Не знаю… — она неуверенно тянет гласные. Так, будто…              — Ты что-то вспомнила? — его голос смягчается. Вот. Так лучше.              — Нет. Не уверена. Вернее, — Фена перебивает сама себя, — вроде как, но это было очень… отрывисто? Знаешь, как сон, когда ты зрительно помнишь несколько фрагментов картинки, а даже сам себе не можешь описать, что на них изображено? Такое все… непонятное? — девичьи пальчики прижимаются к губам, что должно означать задумчивость или желание поумерить пыл. Он в мгновение ока оказывается рядом, почти как на Бар-Барале, только вместо того, чтобы оттолкнуть девчонку, прижимает к стене сильнее, зажимает тонкое тело, такое хрупкое и гибкое, манящее свое мягкостью в тисках формы, склоняется над бледным лицом, стирая своей тенью испуганные неожиданностью черты и обжигается вкусом трепетной кожи с затвердевшими пятнышками обветрившейся корки — мысленно. Ох как бы хотел он заменить ее пальчики своими губами…               На деле же Юкимару отворачивается, лишь бы скрыть румянец, и...              — Все в порядке..? Ты как-то побледнел. Ю...              ...бросает из-за плеча:              — Если вспомнишь что-то еще, — он собирается сказать «дельное», но это не то, совсем не то, и тон не тот, и слово слишком резкое. И говорить так не хочется. Она ведь обидится, — говори. Хорошо?              Юкимару даже позволяет себе полуобернуться, чтобы уловить робкий кивок.              — Н-но, Юкимару, как же я вспомню больше, если ты мне отказываешься помогать?              Он не видит, но уверен, что ее личико украшает лукавая, нет, даже коварная, улыбка.              И замирает, будто солдат на плацу со штыком в штанах… От копчика до затылка, по спине — вынужденная мера, чтобы научить юнцов держать строгую осанку.              И сквозь сжатые губы выдавливает:              — Й-й-я?              «Когда это я отказывался помогать Фене? Тем более сейчас, когда это особенно важно?»              — Да. Только что.              И тон такой серьезный. Убийственно-серьезный. Наверно, она сейчас улыбается во все тридцать два.              Но, когда он поворачивается, лицо у девушки, конечно, сама сосредоточенность. Если бы древним пришло в голову ваять маски, наподобие символов театра, за образец они бы точно взяли Фену. Ну что за магия?              Он попытался прогнать это слово как можно быстрее из головы: кольнуло воспоминание о давнишнем разговоре, когда Фена еще была Феной-Которая-Всё-Помнит. Кажется, она переживала, что причинит вред своим близким людям. А в итоге хуже всего досталось ей.              — Так что я могу сделать? — сама любезность.              — Ты не ответил на мой вопрос. Это ведь не ты оборвал мои пуговицы? Мне почему-то так кажется, — она начинает оправдываться, еще не напав. Что это? Неловкость?              — Нет, не я. — Так. Чем меньше ты говоришь, тем меньше будет использовано против тебя. Эта истина подходит для суда и для брака. Они, естественно, не женаты, но что-то подсказывает Юкимару, что это беспроигрышная стратегия, когда хочешь спасти свою честь. Он бы и дальше молчал — только бы Фена не выглядела такой грустной… Но она опустила голову и будто воды в рот набрала, тоже решила воспользоваться правилом для тех, кто не хочет быть уличен в… да в чем бы то ни было! Юкимару не лгал ей, и не собирался начинать. Но и видеть такой расстроенной Фену было выше его сил.              Поэтому он поступил очень по-мужски: потрепал светлую головку, почти как Брю, когда был в хорошем настроении и пёс к нему ластился, а потом развернулся на пятках и пошел отчитываться кому угодно о (не)выполненном задании — приведении в исполнение приговора простыней.              «Кто угодно» настигает его в каюте. Белоснежный пёс ложится под горячую руку невольным слушателем горестей жизни самурая. Рука и правда горячая и сухая, не цепляет и не тянет мех — одно удовольствие. А полубессвязное бормотание над пушистым ухом — так вообще почти колыбельная. Монотонное бурчание про некую беспокойную особу убаюкивает, пока слово на букву «ф» не заставляет выдернуться из дремы. Брю дергает мордашкой, даже сопение прерывается на миг, он слушает, не прозвучит ли слово повторно, чтобы удостовериться.              И возбужденно вскидывается, услышав «Фена», а дальше снова какое-то бормотание. И как этот странный человек в красной (единственный оттенок, который пёс мог более-менее хорошо различать) коже умудряется безостановочно говорить, уткнувшись себе в колени, будто молится богу коленопреклоненных, одной рукой почесывать его, Брю, за ушком, а второй прикрывать голову, будто от сквозняка. И пахнет от него неправильно — обреченностью. Ну точно кому-то молится! Ваф!              — Ты чего, глупый пес?              Ну нет, чтобы про Фену погромче повторить. Брю негодует и уже готов излить свое негодование в ботинки странного краснокожего человека, но вспоминает, что это удел кошачьих и с пренебрежением оставляет своем мнение при себе.              — Уфу-уфу-уф-фу...!              Его тушка вскидывается раньше, чем Брю осознает желание встать. Белая госпожа на пороге. Пёс не знает, что цвет волос хозяйки в мире людей изменился. Он рад видеть ее любой, а непривередливое собачье зрение лишает его возможности различать такие тонкости, как цвет прядей. А возможно, но Брю не знает об этом, а значит — не думает, цвета и вовсе не менялись, просто выглядят теперь по-другому — для других. Кто знает, какой Юкимару видел ее все это время?              Девушка замирает на пороге. Преследует она его что ли? Юкимару узнает о присутствии постороннего только по радостному повизгиванию пса, подставляющего бочок, как солнце на небосклоне, своей беззаботной мамаше. Она с поистине божественной щедростью одаривает его почесываниями сразу с двух сторон — по руке на каждый бок. Это Юкимару уже видит, как и то, что Фена зажмурилась, уткнувшись в густой, почти бараний мех.              «На шапку пущу, если холодать начнет».              И по тому, как округляются глаза Фены, понимает, что взболтнул лишнее вслух.              — В том смысле, — запинается, хотя и говорит чистейшую правду, что даже через фильтр Карин пропусти — ни грамма не пропадет, — постричь можно. Сейчас ему жарко, наверно.              — Ну да, а на севере холодно не будет, без меха-то?              Кажется, она не сердится, но непривычно растягивает слова, отчего понять настрой совершенно невозможно.              — Давай лучше заглянем в ближайший порт и купим теплой одежды. Я не нашла у себя ничего подходящего, а ночами холодает все сильней.              — И куда это ты собралась по ночам шастать?              — Ась?              — Говоришь, одежду хочешь купить, потому что ночами холодно.              — Д-да. Ну, в смысле, не помешает и домашняя одежда…              Дом. Верно, у нее-то и иного дома, кроме «Тунца» нет. Не на остров же возвращаться? Что на Шангли-Ла, что на родину мечников-гоблинов. Домашняя одежда для вечеров на корабле. Кому-то и всю жизнь пришвартоваться негде. Вон, барышни с «Беспокойной розы», наверно на суше бывают только когда приходится открывать сезон охоты на сухопутных беглецов. Или клады копать…              — Хорошо. Уточнишь у Цубаки маршрут. Все равно по курсу Дрезден и порты на Эльбе. Не север, конечно, но будет прохладно…              — А ты не мерзнешь?              — Что?              Его греет румянец.              — Ну… тебе не нужна теплая одежда?              — Конечно нужна.              — Прости… Это был глупый вопрос? — смущение так и проступало сквозь кожу, словно рисунок на кальке. Юкимару даже пожалел девушку, пусть вопрос и правда был с перчинкой, а потому решил не усугублять положение вещей, и ответил серьезно, глядя исподлобья, пусть вначале и вскинулся от неожиданности:              — Нет. Но ты ведь не думаешь, что мы не люди?              — Ч-что? Конечно нет. Но теперь начинаю, — она снова лукаво смеется, и Юкимару, пусть уже и сожалеет, что вообще ответил этой козявке, не может понять, шутит Фена или нет.              Поэтому уточняет:              — Нас просто так тренировали. Мечники чувствуют и боль, и холод. Но мы учимся не замечать неудобств. Спать с открытыми глазами и уметь делать лекарства из ядов… Впрочем, к последнему нужен талант. Из нас всех это могло бы получиться только у Цубаки. Но этому нужно долго и упорно учиться.              — А спать на лекциях Карин ты учишься автоматически, — она снова посмеивается, используя, как ширму, Брю. — Прости. — Но улыбку все равно оставляет освещать лицо лучиками морщинок.              Ему сложно не улыбаться в ответ. И еще сложнее находиться рядом. Потому что он не знает как. Но самурай не собирается сдаваться самокопанию так просто. Поэтому он идет в атаку на собственные ощущения.              — Как ты здесь оказалась? Не то чтобы это запрещено… — Юкимару мысленно отвешивает себе подзатыльник. Чем меньше слов — тем больше конкретики прозвучит в ответ. А это оправдание вообще звучит как детский лепет. Самому себе впору по голове заехать! Но не при Фене же.              — А. Это все Брю. Обычно он приходит за пайком в это время. Но сегодня все сбились с привычного ритма. Даже он, — Фена улыбается, ласково поглядывая на питомца.              «На меня она никогда так не смотрела».              Юкимару чувствует, что краснеет, но не может ничего с этим сделать. Остается только нырнуть в тень, еще б она тут была…              — Вот я и пошла его искать. Услышала свое имя… ты вроде как что-то говорил про меня… кому-то. Ему, выходит. Ты не смущайся! Брю хороший собеседник, — она снова улыбается прямо в глаза Брю. Пёс тянется облизать ее, но Фена уворачивается со смехом. — Ты прости нас, мы уже уходим и больше мешать не будем.              — … мне никогда не мешаешь.              — Что ты говоришь?              — Брю мне никогда не мешает.              И это правда. Пёс умел притвориться невидимым, когда не чувствовал потребности в еде или внимании, и всем им повезло, что характер у пса был нордический. Чистый интроверт. Или хитрюга. Потому что когда у него появлялось желание быть замеченным, отвязаться от пушистой морды было практически невозможно. Весь в хозяйку пошел.              Юкимару улыбнулся своим мыслям, напоминанию о Фене.              Он задумался, как бы скрыть этот факт от девушки. И, конечно, это стало фатальной стратегической ошибкой. Стоило только запрокинуть голову к потолку, якобы наблюдая за солнечным зайчиком, увязавшимся за бляшкой на собачьем ошейнике…              Что-то теплое и влажное коснулось щеки, мазнуло по губам, отпечатываясь на тыльной стороне щеки.              — Фена?! — почти в священном ужасе, походящем на священный трепет, воскликнул Юкимару, отпрянув с такой прытью, что едва не проделал в обшивке стены еще один иллюминатор индивидуального размера — с собственный череп. Поправочка: едва не сумев прожечь дерево и расплавить металл температурой щек, что стремилась к катастрофической. А ведь Цубаки еще не научился готовить все эти исцеляющие штуки!              — Брю, ко мне!              Невообразимая тяжесть с груди и духота, принятые за начинающийся инфаркт, спали так же внезапно, как навалились. Обретя новооцененную свободу, Юкимару быстро вскочил на ноги, готовясь к самому худшему варианту. Который, собсвенно, и заключался в произошедшем. Случилось непоправимое.              Фена же лежала на спине, задыхаясь от беззвучного смеха. Это когда сначала ты хохочешь как припадочный, а потом воздух решает, что в столь бесноватом теле он гостить далее не собирается, и стремительно покидает легкие, оставляя бренную плоть трепыхаться в сладострастной агонии, пока мозг анализирует причину столь дурного поведения.              Белокурый хвост рассекал со свистом воздух.              — Бр-бр-брю-у-у-у… — приступ кашля прервал «матушку Фену», она не то пыталась отчитать пса, не то выразить свое восхищение. — А-ха-а-а, да ты у нас, — она снова прервалась на прокашляться и, пока утирала рукавом слезы, выступившие в уголках глаз, даже успела призадуматься. По видимому — серьезно. — Как там те девушки говорили? Метр-сексуал? Не-е-т, не так. — Она вновь комично прижала губы пальчиками, так и напрашиваясь на телесный контакт. И, возможно, Юкимару даже отдался бы во власть искушению (или хотя бы мечтаниям), но поцелуев ему на сегодня хватило. С лихвой. И где?! В собственной каюте!!! Лишили чести горе-самурая. Да кто! Собака нестриженная! Быть тебе шапкой, Брю, и без всяких стрижек. Но любовь зла. Так что обойдемся просто купанием за бортом. — …Метротуар? — Фена все еще безуспешно пыталась вспомнить заморское слово. А нет, успешно. — Метросексуал! Точно. Вот. — Она уже полностью успокоилась и пришла в себя.              И Юкимару точно бы улыбнулся — на этот раз злорадно, видя раскаяние на лице подруги. Да только опасался, что за такую своевольность грядет расплата пострашнее невинных поцелуев.              — У тебя, что, собаки никогда не было?              Он даже сил в себе не нашел головой покачать, бледный и ухоженный благодаря косметическим процедурам в исполнении пушистоголового пса.              — Они всегда так свою симпатию выражают. Ну, а Брю еще и еды просит. Террорист маленький, — Фена вновь умильно взглянула на сверхласковую детину. — Мне тоже доставалось пару раз. Советую умыться мылом на дегте, если микробов боишься. Хотя он чистый — я его мою. В кадушке…              По закатившимся глазам мечника Фена поняла, что взболтнула лишнего. Не стоит упоминать, что это была та самая кадка для замачивания белья, правда? Ну вот и она не стала.              — Ладно. Мы теперь точно пойдем.              Она попятилась сидя, врезалась копчиком в порог, ойкнула. Встала. Потянула Брю за ошейник. И скрылась быстрее, чем парень успел бы уточнить что-то, что окончательно его добьет.              Приближалось время обеда.              А что могло обладать большей властью над разумом настоящего воина, нежели хороший стейк или хотя бы стружка солонины?              Юкимару нерадостно поздоровался с собственным отражением в душевой, протер вычищенное до скрипа лицо махровым полотенцем, помолился всем богам, и демонам заодно, чтобы Фена еще и не вытирала своего питомца, и пошел умываться повторно.              «Впрочем, я не знаю, как она смотрит на меня, когда я отвернусь», — было первым, что он подумал, переступая порог каюты.              И «осьминог так осьминог» — вторым.