Мой друг назвал тебя принцессой...

      Естественное освещение лучше всего подходит для шитья. Особенно, если ты в этом ничегошеньки не смыслишь. Карин отказалась помогать, надувшись из-за вчерашнего опоздания, но Фена подозревала, что та и сама не настолько на все руки мастерица, как принято считать на корабле. Что касалось технических примочек — Карин не было равных. Это правда. Но штопка к таковым не относилась. И Фена в который раз задумалась, а какие же навыки есть у нее? С утратой памяти неумение вышивать крестиком явно связано не было. Не забыла же она как причесываться и попадать ложкой в ротовое отверстие.              Вчера ночью вместо здорового сна, который и так не предвиделся после краткого, но прекрасного мгновенья контакта ладони Юкимару с ее макушкой, Фена перерыла свой ридикюльчик, но — внезапно — запаса перламутровых пуговиц там не обнаружила.              Сегодня же утро окутывало сонную девушку свежестью и теплом, размазывая свет по синякам под глазами.              Фена потянулась, потянулась просто, но вселенная, вошедшая в плотный контакт и губительную, если не сказать порочную, связь с подсознанием молодой девушки, рассудила иначе. Видимо, провидение решило, что с закрытыми глазами и мечтательным выражением лица юная леди может грезить исключительно о поцелуе. Еще бы, о чем думать, будучи буквально запертой на подлодке вместе с таким горячим юношей как Юкимару? Примерно так оправдывала Фена жаркое столкновение с полом, произошедшее исключительно по вине злого рока, но никак не потому, что поскользнуться на рассыпанном внимании с недосыпу было как нечего делать.              Только полы ночной рубашки парусом взметнулись.              А горячо было от стесанных коленок и локотка. Вот то самое мерзкое ощущение, когда ты проехался по паркету, а такое впечатление, будто раскаленной кочергой с размаху приложили.              Ошарашенная, зато взбодрившаяся, девушка села, прислонившись спиной к кровати. Она даже успела уснуть в полете и нехило испугаться, когда вместо объятий Юкимару влетела в дощатый настил. Стыдно-то как. Прямо вдвойне: и за неуместные мечтания, и за падение. Пускай последнему свидетелями было разве что красное солнышко, уже довольно высоко взошедшее над горизонтом, да Брю. Тот вообще не обратил внимания на внезапную прогулку вниз тормашками хозяйки. Только ухом повел, когда бумкнуло — и на этом все.              Предатель!              А может и не хозяйка она ему вовсе?              Впрочем, Фена поспешила отмести эту мысль, прогнать грязной тряпкой и запереть в чулане. Как бы то ни было раньше, а девушка была уверена, что Брю не просто так кинулся к ней самым первым в воду, сейчас она может считаться его полноправной мамочкой. Ну кто бы еще, как не родная душа, вычесывала бы нескончаемых блох с белобрысой шерсти, оставляла лучшие кусочки лакомства питомцу и убирала за ним, когда дите забывалось в приступе инфантильных собачьих истерик а-ля «отдай мою игрушку!»?              Так что для этого детины она полноправная хозяйка и вообще почти духовная наставница: «Брю, не грызи провода, Брю, не грызи Карин, Брю…».              А вот кем она приходилась хмурому мечнику, Фена боялась даже подумать. Ее несколько — нет, даже очень сильно — озадачивало и удручало поведение самурая. Он то избегал ее, то напоминал о какой-то призрачной клятве в верности. Мол, они заключили такую однажды вечером, скрепив рукопожатием. Ага. Как же. Тогда почему же на вопрос о свидетелях сего действа, Юкимару пробормотал что-то о таинстве присяги и скоропалительно скрылся, прикрывая уши челкой, которая так не загибается, между прочим!              Подозрительно это все.              Фена тихохонько вздохнула и стянула Брю на пол. Не горевать же в полном одиночестве о том, чего даже осознать не можешь?              Пес задушено пискнул, но повиновался. Без его доброй воли сдвинуть такую тушку она все равно бы не смогла с насиженного места — подстилки на нижнем ярусе полки напротив.              Кольцо рук тонуло в бархатисто-шелковом мехе собаки. Брю довольно урчал и пускал слюни — вот и подоспела работенка его «матушке». Хорошо еще, что на подлодках не предусмотрены ковры с длинным ворсом. Хотя еще пять минут назад, приземлившись на голые доски, Фена так не думала. Успокоенная теплом и мерным дыханием Брю, она снова прикрыла глаза, лишь на минуту. В спину жестко упирался металлический каркас койки. Хоть бы не осталось синяков — ссадин и так хватит. Солнце целилось прямо в затылок сквозь незашторенный иллюминатор. Где-то там утробно билось сердце прямо по темечку. Бум-бум-бум. Оно падало все ниже, тянуло Фену за собой. Брю дернулся в сжавшемся плотнее кольце рук.              А затем Фена проснулась. Проснулась от столкновения с чем-то жестким и теплым. Во всяком случае по сравнению с захлестнувшей недавно ее стихией.              Ее бесцеремонно отпихнули. И теперь пришлось обниматься с дощатым полом.              — … За что..?              — Могу задать тебе тот же вопрос, — невнятный, как заевшая пластинка, голос булькал где-то сзади и сбоку. Или даже снизу.              Ножка кровати в бордовых кляксах. Они собираются воедино, обретают четкость, пульсируют и разжимаются — Голос отпускает кровать.       — Кошмары… — вздыхают они с Голосом в унисон с напряженной печалью.              Он тянется к ней, как пастила, распадается на фракталы, каплями собирается в одну нечеткую картинку. Бежевый цвет — цвет кожи — постоянно меняет направление на статичном алюминиево-деревянном фоне. Тянется к ней.              Что-то мокрое касается лица.              — Юкимару… — выдыхает она в поцелуй. — Тебе стоило бы побриться.              А потом абсурдность происходящего выдергивает Фену из забытья. Во-первых она никогда в здравом уме не сказала бы нечто подобное парню в такой романтический момент, во-вторых, когда это он успел отрастить такие бакенбарды? Да она не была даже уверена, что ему вообще приходится бриться!              — Фу. Брю.              Впрочем, поцелуй с собакой лучший вариант, если выбирать между ним и усами Юкимару.              — Ну и гадость.              Она все-таки морщится.              — Как ты мог?              Вытирает лицо многострадальным (пусть она и не помнит, но думает именно так) рукавом.              — Все вы одинаковые… — это уже с обреченным вздохом.              Только, жаль вот, Юкимару не торопится проявить именно это мужское, закономерное ко всем красавицам, желание в ее, Фенин, адрес. Не то чтобы она считала себя безоговорочно привлекательной, а Юкимару неразборчивым юнцом, падким на манящее обещание ласки… Но… Может в этом все и дело? И у него кто-то есть? Ах как плохо ничегошеньки не помнить!              Еще один поцелуй с собакой, и ей точно придется брать действия в свои руки! Это же возмутительно. Но если откинуть дурашливое притворство...              — Спасибо, что разбудил, милый. — Шутливо подмигивает она питомцу и треплет холку.              … выходило, что разбудил ее Брю не ото сна. Выходило, что Фена Хаутман лишилась сознания прямо на полу, в обнимку с собакой, и безо всякой на то причины.              Стоило бы спуститься к завтраку, поправить силы.              Она напрягла память, пытаясь вызвать в сознании фрагменты галлюцинации. Ну не бессмысленное ли занятие? Пытаться вспомнить бред, привидевшийся в результате солнечного удара? Что может быть глупее?              Но сердечко сладко замирает, чтобы потом забиться с оттяжкой — будто они только что выплыли из разрушительного шторма или, наоборот, только заходят под завесу грозовой тучи. Одновременно страшно и смешно — оттого, что не нужно бояться.              Она старается дышать ровно, выровнять ритм сердцебиения, унять гул в висках — взбудораженный рой пчел, который жалил изнутри грудину. Поэтому поднимает руки к груди и прижимает глупое сердечко, растрепыхавшееся, словно птичка в росе, пытаясь затолкать поглубже, поставить расшатавшуюся деталь на место, чтобы шестеренки щелкнули и механизм пошел как надо. Но пальцы упираются во что-то твердое.              Два плотных комка под рубашкой, как раз у самого сердца, вдавливаются в кожу сквозь ткань с обоих сторон.              Пальцы нашаривают маленький нагрудный кармашек, и душа успокаивается сама собой, будто этого не хватало, чтобы отвлечься от прорезывающегося с родовой болью и муками воспоминания.              Две маленькие аккуратные пуговички — прозрачные, замутненные, будто неоформившийся жемчуг, с розовато-голубым отливом и мерцающими звездочками песчинок внутри, появляются из недр ткани. Фена вытаскивает их — будто отделяет от собственной плоти. Она буквально чувствует, как вслед за ними тянется кожа с противоестественным зудом.              Обрывок нитки зацепился за одну из пуговиц, и теперь торчал безжизненным щупальцем из специального зева — отверстия для пришивания застежки.              Две такие же пуговички находились на другом рукаве. Ткань на левой руке была более насыщенного цвета, будто ее приходилось реже замывать, и пуговицы держались крепче.              Фена застыла, прикипев пятой точкой к полу, а на ладони ее перекатывались два плоских искусственных камушка, призванных держать края ткани вместе при необходимости.              «Где-то я такие уже видела».       «На втором рукаве!»       «Очень смешно».              Она нахмурилась, запихивая неожиданный подарок судьбы обратно. Чтоб не потерялись, пока представится возможность заполучить в свои руки принадлежности для шитья. Теперь, когда вопрос с пуговицами отпал, можно было закрыть его, как иллюминатор, и не ломать голову, с чем уже справилось солнце. И, возможно, боковушка кровати.              Фена переоделась. Покрутилась. Нахмурилась.       Со вздохом нашарила вслепую пуговки под одеялом — там теперь покоилась ночнушка. Переложила в карман штанов. Они плотно прилегали к бедрам, и выпасть просто так подобная мелочь не могла. Фена обычно там и носила кругляши денег да всякую ерунду, к которой лежало девичье сердечко: заколку с металлическим простеньким анемоном, шпильку для волос, обкатанный камушек с вкраплениями стекла, видимо, получившийся при взрыве какого-нибудь корабля или осадного сооружения. Да много еще всего время от времени терзало изнутри темную ткань подкладки.              Фену же теперь точно так же — в темноте нутра — терзали мысли об утреннем приключении. Она почти забыла свой сон. Но не могла забыть о его существовании. Выкинуть из головы воспоминание не получалось. Это казалось важным. Это было важным.              — Рассказать или нет… Не говорить? — она шагала навстречу камбузу, приложив пальчик к губам, как делала всегда, когда задумается. — С одной стороны, чем они мне помогут? С другой — а вдруг? — она расстроено вздохнула. — Так говорить? Или нет? И кому? Если говорить, то всем?              Голова начинала болеть, и Фена решила, что головоломка никуда от нее не денется, а перекусить стоит, ведь, если потеряешь голову, не все ли равно, что послужило тому причиной? Лучше оставаться в полном здравии и своем рассудке. А воспоминание, раз так долго не приходило в гости, подождет еще чуть-чуть.              Незваное, хоть и долгожданное. В этом и заключалась вся абсурдность ситуации.              Она все же не удержалась от искушения, и достала пуговички на свет. Они смотрелись как рафинад, или скорее как карамель, рядом с кофейной чашкой, в которую, впрочем, была налита простая пресная вода.              Интересно, что будет, если проглотить такую красоту? Станешь ли таким же красивым? Но ведь красота этих безделушек уже находится внутри них — звездочки-песчинки просто утонут во мраке желудка, а ты получишь еще одну боль.              Глина хорошо держала тепло, туда-то, то бишь в глиняный горшочек, Фена и залила кипятку с цейлонскими забористыми травами, добавила карамели вместо сахара (Карин решила, что перевозить монолит слипшейся сладости удобнее, чем белый кристаллический песок, который боится влаги и в любом случае неминуемо превратиться в карамель, так зачем же мучиться, если придет к единому знаменателю рано или поздно) и присоседилась к единственному здесь столику — у окна.              Да, «Тунец» никогда не мог похвастаться своими габаритами. Это было маневренное судно, а еще достаточно экономичное в производстве. К тому же, столик хоть и был хорошо закреплен в полу, буквально вкручен в литую подставку шурупами, порой хозяйка судна тире конструктор, под настроение, милостиво разрешала (угрозами и шантажом) выносить его на палубу, дабы разнообразить прием пищи панорамным видом и угостить чаек.              Эти морские крысы не давали продыху.              Но сейчас, за стеклом, Фена была рада их наблюдать.              Птички резвились между собой, устраивали перебранки и потасовки, они отбирали друг у друга еду — мелких рыбешек и то, что удалось раздобыть с берега.              Не сказать, чтоб Фена завидовала им, но этим птицам уж точно никогда не приходилось добывать ничего сложнее еды. А сейчас она позволила себе задвинуть эти мысли куда подальше и просто наслаждаться игрой светотени на пятнистых оперенных боках.              Да, здесь было очень узко. И брать с собой сразу две чашки, наполненных до краев, не стоило. Но. Если бы эта глупая птица не врезалась в иллюминатор, приняв его, очевидно, за водоем, ничего бы и не произошло! Чайка стукнулась, Фена дернулась, чашка совершила тройной тулуп через коленку и приземлилась на пол, в собственное содержимое.              Упс.              Чертыхаясь, Фена, приступила к уборке. Сначала собственными штанинами — что сказать, катастрофа произошла масштабная, и приземлиться на пол, не намочив ноги, оказалось миссией непосильной. Потом полотенцем.              Но воды, казалось, не становилось меньше. Блики, отраженные от пола, во всю гуляли по стенам, превращая их в расплавленный металл. Захотелось водички с утра попить… В какой-то момент влажная, потяжелевшая ткань описала более крутую дугу, чем рассчитывала девушка, и со стола прямо в лужу полетел осколок фарфора — так сначала показалось Фене. Два осколка. Розоватых, плотных, с отверстиями посредине.              Фена, злясь, выловила свои драгоценные пуговицы из захватывающей новые пространства лужи, намереваясь положить в карман. Штаны все равно придется сушить. А потерять родные для рубашки финтифлюшки совсем не хотелось. Находка была дороже любого нового украшения, ведь скорее всего найти нужные по цвету пуговки, который не отличались бы от остальных и подходили к ткани, было бы не так уж просто. А перешивать все или чего доброго ходить с разными... увольте.              Но, то ли блик солнца, то ли внезапная тяжесть в ладони, заставили девушку замереть.              Металлический шум воды тянул за волосы назад. Она оступилась и села. К счастью в этот раз на стул. Перед глазами возникла отвратительнейшая картина. Мужская одежда на полу, на стене, и прямо перед глазами — почти что вместо белокурой челки. Бордовая рубашка, бордовые перчатки. Ритмичные хлопки влажной ткани по чужой коже. Холод — до озноба, аж зубы сводит. Или это сердце шумит в ушах… опять?              Распахнутыми глазами Фена внимала солнечным разводам на зеркальной глади пресной воды. Но перед ее мысленным взором проносились картинки одна смущающе другой. Кожу холодила не влага ткани, а металл воспоминаний, окутывающий со всех стороны. Сейчас она ощущала его ладонями и ступнями, в локти врезалась металлическая обшивка. И прекрасный самурай, поворачивающийся к ней лицом, врезался в память, а по ощущениям — просто врезал.              Это не то, что она хотела видеть, но то, что отчаянно хотела помнить.              «Святые круассаны».              Воображение дорисовало лицу Юкимары укоризненный взгляд, хотя лица она не помнила, потому что смотрела не туда. И думала не о том. И вообще знала, что юноша был слишком увлечен экзекуцией, и не смотрел по сторонам. А потом она, кажется, слишком резко дернулась, и два этих перламутровых кругляшка остались буквально в полу.              Какой кошмар.              Фена отняла ладони от лица как раз в тот момент, когда самурай склонился к ней.              В его голосе сквозила забота и удивление одночасно:              — Фена? Ты не поранилась? Что с тобой?              — Ши… Шитан… — просипела она. — Все хорошо. Я вот, — девушка энергично помахала между их лицами мокрой тряпкой, успевшей нацеплять на себя всякого, — вот… убираюсь?              — Вижу. — Парень отстранился, скрестил руки на груди. — Ты вроде как звала кого-то.              — О, нет. Наверно, тебе показалось, — она и правда не помнила, чтобы звала кого-то. — Я случайно опрокинула чашку…              — Ну что ж, не буду мешать, — он, как всегда мило, улыбнулся и уже направился было к двери.              — А где все?              Самурай остановился, но не обернулся. Просто ответил с легким смешком:              — Цубаки готовит завтрак, Карин занята с отладкой компаса, а где остальные я не знаю. Сегодня все слишком вялые. Даже она проспала. Может статься, никто еще не поднимался.              — Даже Юкимару?              Шитан сонно потянулся:              — Не видел его сегодня.              — Скажи, Шитан…              — М-м?              Он все так же рассматривал пустоту коридора, отвернувшись от госпожи Хаутман.              — Какие отношения связывали нас с Юкимару?              Короткий хмыкающий смешок пронизал кожу, натянутую нервозностью, насквозь.              — Он не упоминал, что вы знакомы с детства? — озадачено протянул самурай.              — Возможно… — теперь смущается Фена. — Но мы же не… не..?              — Не родственники? — теперь самурай оборачивается, лукавя губы хитрющей улыбкой. Кажется, он собирался подколоть девушку, но между белым и черным выбирает все же ободрить ее: — Нет. И девушки у него тоже нет. — И поднимает руки, переступив порог. — С остальным разбирайтесь сами.              Фена благодарно выдыхает.              Кого благодарить не знает и сама — родителей? За то, что у них с вечно хмурым парнем нет общих генов, а значит у души ее оптимизма есть шанс на спасение? Шитана? За то что и как он сказал? Судьбу? За то, что свела их вместе? Или Юкимару? За то, что сегодня он дрыхнет дольше обычного?              Она приглаживает волосы потными ладошками. Заплетает в косу-колосок вместе с челкой, чтоб не мешалась, и возвращается к рутине в виде откровенно мокрого деревянного настила и треснувшей чашки.              Ей кажется, что внезапное влажное воспоминание связано не только с пуговицами, но и с битым фарфором, но Фена не берется утверждать. На душе спокойно в кои-то веки за последнее время. Можно жить дальше.