Эффективность

Альберих вваливается в таверну ссутулившийся, в компании Розарии. Народу полно, и никто даже не обращает внимания на капитана, который с разбегу приземляется за стойку и не может вдохнуть. Дилюк застывает. — Мастер Дилюк, эти… Исчадия бездны или чего похуже, смеют спокойно разгуливать по городу. Рагнвиндру понадобились несколько секунд, чтобы понять, о ком идет речь. — Наш дорогой капитан чуть не накинулся на них, но когда я его стала удерживать, — монахиня кивает на скрючившегося друга, — силы резко его покинули. Дилюк кивает кому-то из зала и те мгновенно оказываются у стойки. — Их — в подвал винокурни, живо. А ты, сестра, делай с ними все чего тебе хочется — бармен достает из-под бара вино, и кто знает, зачем ему отравленное хранить в таком доступном месте. Розария понятливо улыбнулась и очень быстро покинула таверну. Спокойный за судьбу этих гостей Мондштадта, винодел почти под руки заводит друга в более укромное место. — Д-д-дилюк. О, архонты, что же это такое. Кэйю не просто трясет, а дергает, а взгляд стеклянный. Такой же, как тогда. — Кэйа, смотри на меня. Я здесь, я рядом, ты в безопасности. Кэйа смотрит на свои руки, затем на Дилюка, но лучше ему от этого не становится. Затем озирается вокруг, и до Рагнвиндра доходит. Это та комната. Кэйа кричит, так пронзительно, что в груди стреляет, а хозяин таверны не знает, как реагировать. Дотронуться? Станет только хуже. — Кэйа! Кэйа, все позади, ты сейчас со мной, все в порядке! Никакой реакции. Рыцарь сползает по стеночке, а Дилюк боится его подхватить. Он вообще боится что-то делать. Надрывный голос мажет сознание, и мужчина присаживается рядом на колени, не в силах ни перекричать, ни помочь. Благо, в таверне слишком шумно, чтобы кто-то услышал это. Капитан зажимает уши и зажмуривает глаза. Рагнвиндр плачет от бессилия, и не прекращает, когда брат срывает голос и крик становится немым. Таким Дилюк видел Кэйю только раз.

***

Молния бьет рядом с особняком, а мелкие камни, поднятые ветром, стучат по стенам. Деревья скрипят и гнутся, и дождь льет вперемешку с градом, падая на брусчатку. Маленький Дилюк завороженно смотрит в окно, а мальчик рядом сидит у стены, боясь выглянуть. — Почему ты не прячешься, Люк? — Зачем?! Дом ведь крепкий, это точно выдержит! — мальчишка аж прыгает, пытаясь разглядеть все: ветки деревьев, круглые льдинки, замысловатые узоры молний и даже ветер. Ему интересно и совсем совсем не страшно! Когда молния бьет прямо в крышу дома, Альберих накрывает голову руками и заходится в рыдании. Ему трудно даже вздохнуть, не то, что пошевелиться — Кэй, что с тобой? — понимая, что ему не ответят, мальчик крепко-крепко обнимает брата и шепчет, что все хорошо, что нечего бояться, и даже от самых страшных чудовищ он защитит и всегда будет рядом, что бы ни случилось. И Кэйа, к своим годам уже наученный не доверять никому, даже самым близким, наивно верит. Верит и успокаивается, прижимаясь к груди братишки. Теперь он плачет от того, что не может понять, почему так хорошо и тепло, хотя вокруг бескрайняя буря.

***

— Кэйа, пожалуйста, посмотри на меня! — Рагнвиндр не выдерживает и пытается потрясти друга за донельзя напряженные плечи, а затем — убрать руки с ушей и плавно, очень осторожно положить голову себе на грудь и мягко перебирать волосы на затылке. Чтобы хрип вместо крика и ручьем льющиеся слезы были не в пустоту. Чтобы он чувствовал тепло тела и запах винограда, а не холодный влажный воздух. Прохладные пальцы впиваются в спину, и очень явно чувствуются через тонкую рубашку. Дилюк понимает, что после такого проявления слабости Кэйа сбежит, и будет долго себя корить, а уж этого с него достаточно. — Ты не противный, не мерзкий, не слабый. Ты можешь плакать, ты можешь пить сколько влезет, ты не станешь мерзким и слабым. Ты всегда был очень сильным, Кай. Но потребность в помощи не делает тебя хуже. Пожалуйста, не убегай, не закрывайся, — мужчина почти шепчет это и не знает, слышат его или нет, — я не оставлю тебя. Дилюк позволяет себе уткнуться в макушку. Ничего в этом плохого нет, верно? Они делали так в детстве, да и Кэй это очень любил. Все в порядке. Альберих перестает кричать и начинает скулить. Сердце кровью обливается. Дилюк видел, как Кэйа возводит гигантскую ледяную стену, защищая рыцарей. Видел, как за один выпад он побеждал крио папоротник. Видел его на похоронах рыцаря и знал, что даже когда его чуть не убила урса, он держался. Как же нужно было издеваться, чтобы настолько сломать такого человека? Ничего, сестрица Розария с ними разберется, а затем и Дилюк присоединится. — Кэйа, я рядом. Ни один волосок с твоей головы не упадет, клянусь. Рагнвиндр все так же шепчет любые хорошие вещи, только чтобы успокоить. Сам не понимает, что достает их из самого сердца. А Кэйа все так же успокаивается и верит. Даже после того, как этот человек едва его не убил. Потому что сейчас чувствует, что Дилюк не врет. Плач потихоньку затихает, и пока Чарльз закрывает отчеты и приводит заведение в порядок, Альберих засыпает на руках у друга. Тот сидит с ним пол ночи, а позже перекладывает на кровать и ложится рядом. Ведь сейчас в городе тихо, да и он не один, в конце концов. Да и вообще скоро рассвет. Голова раскалывается. Неужели вчера столько пил? Комната… В комнате что-то плохое, иначе почему так страшно? Рядом кто-то ворочается. Дилюк. Кэйа сразу вспоминает все, что было ночью и закрывает лицо руками. Позорно. Позорно и беспомощно. Жалко. Какие слова еще можно подобрать? Точно не мерзко, и это даже радует. Винодел подскакивает и зачем-то хватает друга за руку. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше всех, братишка. — голоса нет. Черт. — Кэйа! — А нахрена спрашиваешь если сам знаешь ответ? Снова. Снова после всех близких, почти интимных моментов, он врет. Пытается сказать что с ним все чудесно, прекрасно помня, что всего несколько часов назад он не мог дышать. — От меня эта фраза звучит так себе, но тебе нужно помолчать пару дней. И ради всех богов, не ходи в эту гребанную таверну. Альберих молча смотрит. Промолчать или сказать правду? После всех слов, которые ему вчера нашептали… — Я хожу не в таверну. Мужчина вопросительно уставился в голубые глаза. — Дилюк. Я хожу к тебе. — хрипло, почти не слышно. Дилюк улыбается уголками рта и в глазах расползается тепло, которого Кэйа не достоин. Он отворачивается и вздыхает. Винодел подходит и осторожно обнимает друга, но тот отталкивает. Вновь вопросительный взгляд. — Нет. Не нужно этого. Не тот ли это человек, что впивался пальцами в спину, как будто это тело — единственное, что его держит? Не ему ли становилось лучше, когда он прижался к чужой груди? — Кай, это не ты. Ты снова врешь. Взгляд голубых глаз опускается. — Пойдем на винокурню, — Рагнвиндр замялся. Хочется снова сказать что-то хорошее, чтобы Кэйа улыбнулся сейчас, на трезвую голову, не скорчивший неестественно болезненную гримасу. — Пойдем домой… братишка? Кэйе показалось, что плакать сейчас будет совсем уж унизительно, но разве можно унизиться еще больше, чем ночью? Мужчина все равно прячет слезы и улыбается так нежно, что у Дилюка в очередной раз щемит сердце. Впервые за долгие годы не от боли. — Спасибо, Люк.

***

— Хочешь их убить? — винодел переодевает перчатки и сразу же застирывает в холодной воде. — Кого? Ох. Он не помнит? Не может быть. — Мразей, которые сделали тебе больно. — Ого, и господин Дилюк предоставляет мне такое право? Что на тебя нашло? — Ну, знаешь, мне было бы обидно, если бы моих насильников убили, не дав мне этой возможности. Мы с Розарией очень постарались, и они и пискнуть не посмеют в твою сторону. Кэйа ухмыляется самой садистской улыбкой из всех. — А может не стоит их убивать? — Ну-у, ты что удумал? — Я хочу, чтобы они сами захотели умереть. Хочу, чтобы они были настолько сломлены, что не имели бы никаких желаний, кроме того, чтобы это все закончилось. — улыбка расползается все шире, — чтобы они продолжали жить с жутким кошмаром за плечами, и боялись даже взглянуть своим похотливым взглядом. — Кэйа ты… — Чтобы к ним никто не мог испытать ничего, кроме жалости. — Садист вы однако, капитан. Но я тебя понимаю. Но знаешь, было бы красивее, забери ты последние минуты жизни у своих насильников. Рыцарь сглатывает ком. — Сколько их? — Кэйа, если ты не хочешь это вспоминать, то я сам их прикончу, — Я задал вопрос. — Трое. — Убью двоих, а одного отпустим. Дело повесим на какого-нибудь убийцу, ему от этого ни горячо, ни холодно. — Интересные методы у Ордо Фавониус. Но как скажешь. Дилюк ухмыляется. Даже если потом снова придется полночи сидеть с ним — оно точно будет того стоить. Его ненависть к этим самураям трудно даже охарактеризовать. Рагнвиндр был бы счастлив любой ужасной вещи, сделавшей им больно. И приятно будет смотреть, как они лишаются жизни от рук собственной жертвы, которая стала сильнее их. И приятно будет знать, что на двоих больных тварей стало меньше, что они не ходят больше ни по Мондштадту, ни по Тейвату. И что больше  н и к о г д а  не сделают больно дорогому человеку. — Идем. Кэйа тягуче полосует шею врага мечом, скалясь и жутко глядя прямо ему в глаза, а затем резко и несколько раз всаживает лезвие в грудь, глядя, как самурай захлебывается в собственной крови. Рывком вынимает меч и считывает каждое изменение в лице последнего оставшегося насильника, упиваясь его болью и страхом. Дилюк, стоящий у двери, в очередной раз поражается. Кэйа никогда не был садистом. Он винил себя за каждого убитого хиличурла, а сейчас с невозможным удовольствием убивает. Что они сломали в тебе, Кай?