Эффективность

— Да ты совсем… — Ну Дилюк, это очень важная шишка в Фэйюнь, мне очень нужна эта комната! — Даже не надейся. — Ну пожалуйста… — Еще одно слово в эту сторону и обо всем, что было, узнает Джин. — Да пусть хоть в тюрьме меня запрет- — И Аделинда! Кэйа вздыхает и соглашается. Глупая, детская манипуляция, но такая действенная. — Ваша забота, мастер, мешает моему выполнению обязанностей. — Это забота исключительно о моем благополучии. Дилюк умолчал, что без этой заботы уже было бы некому выполнять обязанности и наконец налил полуденной смерти, а не виноградного сока. А затем опрокинул стакан и сам. Кажется, их ждет тяжелый разговор. — Как ты можешь пить каждый день? — Рагнвиндр облокотился на стойку и уставился прямо на собеседника. Тот поежился. — Ты и сам знаешь. Почти в каждой фразе Кэйи читалось «Мне больно». Дилюк знал, и чувствовал, и как же он раньше не замечал? Ведь обдумывая фразы и действия из прошлого понимал, что в них мало что изменилось. Может, та ночь сломала не только капитана? Ведь откуда Дилюк знает, что брат не кричал по ночам так же пронзительно, просто в одиночестве? И почему решил, что его периодически не трясло, если просто не обращал на это внимания? Но Кэйа не подпускал к себе. Он ведь до сих пор считает, что малейшее проявление слабости перед кем-то — и все, жизнь окончена. И, думая так, ментально обнажается перед Дилюком несколько раз. Это… льстит? А еще показывает, что Кэйа все еще доверяет. Доверяет ли Дилюк? Ему хочется сказать, что нет. Но сам, не сильно осознавая, он мог бы спокойно доверить ему жизнь, и был уверен, что Кэйа пойдет на любые жертвы ради брата. И если Рагнвиндр смог бы убить Кэйю за Монд, Альберих положил бы весь Тейват за Дилюка. Винодел обязательно об этом подумает, но мысли такие громкие, а голова такая тяжелая… — Почему ты плюешь на себя? Молчание. — Почему ты себя разрушаешь? Более напряженное молчание. — Кэйа, мне так больно смотреть на твои попытки себе навредить. Почему ты это делаешь? — Да разве ты и правда не понимаешь? — мужчина тяжело смотрит на бармена исподлобья. Тот мотает головой и чуть не плачет. Люк, Люк, такой большой ребенок. Что же тебе неймется общаться с таким человеком? Мне жаль тебя, братишка, Кэйа — худший человек, с которым стоит связываться. Судьба так удачно разъединила, может не нужно ей противоречить? — Мне все время плохо, Дилюк. Я не знаю, куда от этого деться, и как избавиться от боли. У тебя есть гнев, а у меня саморазрушение. По-моему, все работает достаточно эффективно. — Хреновый эффект, Кай. — Слушай, оно действительно тебе надо? Может, я оплачу счет, и мы разойдемся как в море корабли? — Кэйа опускает взгляд. Если (иронично) быть честным, то ему не хочется слышать согласие со своими словами. Да, нежность и забота кажутся неправильными, но черт, как же офицер по ним истосковался. Ему так приятно чувствовать, что он не один, что он нужен такому важному для него человеку. Но в голове пульсировало «ты не достоин» каждый раз, когда случалось что-то хорошее. Действительно ли он так думает? Или, может, это чужие мысли? Может, мысли противной соседки Донны, а может, родного — биологического — отца. Может, это слова Дилюка, разум и сердце которого закрыли страх, боль, и гнев? Кэйа не знал. Но знал, что Дилюк гораздо больше злился на сделавших больно Кэйе, чем на него самого, и, надо же, даже ни разу не упрекнул, а наоборот, отговаривал. Только ли Альберих запутался в собственной лжи? — Нет. Если я задаю вопрос, я хочу слышать ответ. — Снова хочешь заставить своего любимого братишку плакать? — Если ты честный только когда плачешь, то да. — Мужчина утихомирил свои чувства, хотя, оба были уверены, они снова его захлестнут. Кэйа смотрел в одну точку и говорил твердо и очень быстро. — Потому что я заслуживаю всей боли, что причиняю себе, и что причиняют другие. Я никогда не искуплю свою вину ни перед тобой… — гость сильно замялся и стал гораздо тише. Ворошить две неприятных темы сразу не хотелось, но если он так просит быть честным, то будь что будет. — ни перед своим народом. — Вину в чем? В том что ты существуешь? — Пусть так. Дилюка оглушило. Искупить вину за то, что рожден тем, кем он есть, или кем хочет его видеть кто-то… Искупить вину. Нет, нет, Кэйа не виноват в том, что существует, и точно не стоит это исправлять! Рагнвиндр понимал, о чем речь, и понимал, что просто этого не переживет. Никогда не простит себе, и никогда не сможет оклематься. Пусть Кэйа мог раздражать, даже делать больно, но он просто не мог умереть. Винодел понимал, что скорее всего, брат умрет молодым, но вряд ли когда-нибудь будет к этому готов. Кэйа все еще старался прикрывать Дилюка, как-то налаживать связь и обязательно докладывал о делах Монда, если узнавал их первым. Он был пусть и не всегда, но рядом. Представить, что этого больше не будет… — Кэйа, нет. — Что нет, Дилюк? Это ты у нас… Герой. Родился в знатном роде, в хорошей семье. Самым молодым капитаном стал, тобой все гордились. Тебе все рады, ты никогда не знал, что значит быть ненужным, быть подкидышем и позором. — Ты не был позором. — Да, только никогда меня на праздники не брали. Всю жизнь я был черным пятном в вашей семье. Чужим. — А я? Я для тебя шутка какая-то? Я же всегда пытался сделать так, чтобы ты себя таким не чувствовал. Кэйа посмотрел таким проницательным взглядом, что Дилюк все понял. Он был ребенком, все равно делал все, что наказывал ему Крепус. У него не было выбора. — Какая разница, что я чувствовал, если по факту все было именно так. Дай мне хотя бы работать хорошо и приносить хоть какую-то пользу. Все равно я уже все потерял. — мужчина заглядывает в пустой стакан и кривится. — Ты себя потерял, Кэйа. Что ты плохого в жизни сделал? — Тебе ли не знать, братец. Дилюк вздыхает и молчит пару минут. Слова никак не хотят произноситься. Слишком глубоко, слишком больно. Может, он просто не хочет слышать ответ. — И в чем состоит твоя миссия? Рыцарь пожимает плечами. — Понятия не имею. Но, кажется, выполняю ее я херово. Рагнвиндр и так знал, что зря тогда чуть не убил брата, но сейчас вина так явно заколола где-то под ребрами, что пришлось опустить голову. Знал, что совершил ошибку, и, кажется, внес вклад в то, что Кэйа считает, что заслужил насилия и издевательств. Тогда почему он так яростно убивал самураев? Может, понимал, что неправ? Или позволил животному чувству взять верх? Но животные не могут так давить и запугивать. Архонты, как же это сложно, и как же не хочется думать… Вот бы просто смотреть на это смуглое лицо, только не обремененное ни напыщенной радостью, ни болью, что за ней скрывается. — Я… Понимаю, Кай. Понимаю, почему ты тогда так поступил. Прости. — Да я и не обижался. Я тоже молодец, выбрал момент. Знаешь- — Я люблю тебя, — неожиданно для себя и собеседника выпаливает бармен. — Ох? — Кэйа замер, и, кажется, перестал дышать. — Я люблю тебя, Кэйа. Тебе это говорили те люди, которых ты водил в комнату? — Люк, о, семеро… — мужчина быстро прячет лицо, стремительно заливающееся краской. Ему такого не говорили не то что те, с кем он спал. Ему вообще никто никогда такого не говорил. Так не говорил. Ему это налегке говорили сослуживцы, собутыльники, но это не имело такого значения. Это не заставляло сердце ухать, ни у сказавшего это, ни у адресата. — ты зачем такое говоришь… Дилюк и сам краснеет и отводит взгляд. Он не может сказать, что это не правда, или что он не вовремя это сказал, или не искренне… И все. Он чувствует правильность своих слов, но почему тогда Кэйа вот-вот зарыдает? Посетители расходятся, и Чарльз один за одним принимает счета. Альберих боится и взглянуть на чуть подвыпившего второго бармена, но тот осторожно тыкает его в плечо — Эй. Если хочешь, можем вместе пойти на винокурню. Если тебе неловко, я не заставляю, просто… — Пойдем. — даже не поднимает взгляда. Дилюк молча кивает. Вино все еще не выветрилось из его головы, но им совершенно плевать. Рагнвиндр, кажется, стал доверять другу.

***

— Кэйа. Так мягко. Так спокойно и ласково, что кажется, что рядом здесь идет еще один, хороший Кэйа, к которому можно так обращаться. Дилюк почему-то посчитал нужным вылить всю нежность сейчас. Не каменный ведь, хотя очень сильно пытается им быть. Сейчас эмоции так открыты и легки. Винодел поворачивается прямо лицом к лицу, и видит смущение, отчего даже усмехается. Сейчас Кэйа не в опасности, ему не хуже чем обычно не плохо, а Дилюк все еще хочет прижать его к себе, и… Белое, горячее лицо, приближается к лицу напротив. Рагнвиндр целует друга, осторожно, боясь слишком надавить или укусить, боясь задеть шов. Альберих заливается краской, кажется, с ног до головы. Архонты, как же он давно не целовался. Не кусая губы до крови, а вот так, искренне и любяще. Дилюка удивляло, насколько неумело и боязливо ему отвечали. Как будто за той злосчастной дверью он просто чай пил. — Ты милый. «У тебя шикарное тело» «Ты умеешь возбуждать» «Ты такой грязный» «Так хорошо ублажаешь» Кэйе кажется, что он сжимается в комок, становится маленьким-маленьким и совсем беззащитным, хотя просто горбится и закрывает лицо руками. Что-то подобное делает Эмбер, когда на нее кричат, прячет лицо в руках, как крольчонок. Вот только на Альбериха вроде не орут, даже не шутят и не упрекают. — Уж от кого, а от тебя смущения не ожидал. — Я тоже… Не ожидал. Люк, я не могу. Это… неправильно. Вздох. — Тебе нравится? — мужчина проводит по волосам друга, слегка их расчесывая. Сколько любви в этом человеке, страшно и представить. — Слушай, я не могу, я не- — Нравится или нет? — Дилюк никогда еще не перебивал так спокойно. — Да. Кэйа сам чуть тянется за поцелуем, и винодел снова накрывает его губы своими. Не так долго, и когда Рагнвиндр отстраняется, друг по привычке ожидает пощечины или плевка, но… Нет. Только умиротворенное лицо самого близкого человека напротив. Может, это тоже заслуженно? Черт, Дилюк пьян, и, наверное без тормозов. Но он такой искренний, что сводит в груди. Что ж, если получится, они поговорят на утро, а если нет, то так и должно было быть.