Эффективность

Снова. Снова темная, беспросветная и тягучая боль. Такой же липкий страх — верный ее спутник. Тяжело, неприятно, панически душно. Перед глазами какие-то тени и пятна, и Альберих даже не может различить образ. Плохо. Да, верное слово. Просто чертяно. Грудь сводит, не давая продохнуть, и хочется выскрести оттуда все, что мешает. Глаза сжимаются сами, так же, как и руки невольно закрывают уши, в попытках оградиться от противно-приторной мелассы, что окутывает, кажется, каждую клетку тела. Только спустя пару секунд Кэйа поймет, что оградиться от того, что заполонило твою голову, невозможно, и тогда горло поцарапает истошный крик, и захочется ранить себя, только чтобы освободить эту плохую субстанцию, только чтобы она ушла из головы и ушей. И хочется выцарапать глаза, потому что кажется, что они во всем виноваты, но когда они закрываются, рыцарь остается совсем один со своим ужасом. Он все еще не может выцепить хоть что-то оформленное, а не просто абстрактное плохо. Что-то теплое. Теплое и красное, а еще в нос ударяет запах. Становится только больнее, хотя, черт, за это хочется зацепиться и никогда не отпускать. Но ведь так нельзя… Кэйа пятится от этого тепла, и Дилюку кажется, что тот его боится. На самом деле капитан так запутался и очутился так глубоко в своей внутренней бездне, что уже то ли боится, то ли не хочет из нее выбираться. Он знает, что она затянет его обратно, и каждый атом превратится в бьющую где-то под солнечным сплетением и нежелающую уходить боль, которая его не отпустит. И тогда снова никого не будет рядом, и Кэйа сможет только царапать свои плечи, в надежде что оно пройдет поскорее и он выйдет в город, чтобы хоть с кем-нибудь поболтать. Но мягкий голос противоречит мыслям и тепло говорит «Я рядом». Ты грязный, темный, отвратительный. Ты плохой, Кэйа. Это тепло должно достаться дурочке из цветочного, смелой и чудесной магистрице Джинн, любому жителю Мондштадта. Но только не тебе, Альберих. Разве ты до сих пор не понимаешь, что никогда его не заслужишь? Разве ты не понимаешь что приносишь только нервяк и боль? Даже сейчас. Глупый и слабый, не можешь справиться даже со своими мыслями. Ты — проблема. — Кай, я прошу, слушай мой голос. Дыши ровно. Я с тобой. Мужчина рвано мотает головой и пытается отбиться от чужих рук. — Люк, уйди, пожалуйста. — слова надрывные, голос осипший, но это не мешает кричать, — Уходи! Дилюк и не думает подчиняться. Он слишком хорошо знает друга. Знает, как тот не выносит одиночества и ненавидит свои слабости. И знает, как важно сейчас быть рядом. Потому прижимает гостя к себе. — Ты не должен видеть меня… — мужчина сглатывает, — таким. Как же он жалок. Жалок, омерзителен. Какие еще слова можно придумать? Суть одна и та же. Боль и страдания — разумно и правильно. Тепло и спокойный голос — нет. Но как же, бездна его подери, приятно. Ради этих рук хочется жить, затыкая мысли, что твердят о том, что боль для него необходима. — Да что с тобой, Кэйа! — руки в черных перчатках вновь на смуглых щеках, большие пальцы мягко поглаживают кожу. Кэйа никак не может очнуться. Только хрипит. Дилюк крепко-крепко обнимает. Приступов не было так давно, и Рагнвиндру казалось, что все уже в порядке. Но ведь такое нельзя забыть, а тем более Альбериху, который помнил, кажется, каждый момент своей жизни. Да и не был он все время рядом, как бы ни старался и не убеждал себя. Дышит так неровно, что Дилюк сам иногда задерживает дыхание, пытаясь услышать чужое. Страшно. Нет, жутко. Жутко видеть и держать на руках невероятно сильного и ответственного, но сломленного до неспособности открыть глаза человека. Близкого человека. Однако, Дилюк теперь без отрицания испытывает множество эмоций, не являющихся гневом, и даже их различает. А еще вновь учится сочувствовать, ведь хватило всего пары лет, чтобы совсем забыть, что ни один человек не делает что-то просто так. Особенно Кэйа. Он шепчет другу что-то невнятное, только чтобы тот вернулся в реальность, вышел из своего тумана на голос братишки. Альберих то и дело замирает, но в итоге вырывается из собственного ужаса. Не бежит. Не отключается. Сердце колотится, норовит вырваться, переломав все ребра, все еще не давая вдохнуть. Конечности ватные, и как будто не его. Если бы мог, если бы крупиц совести в нем не было — прямо сейчас сиганул бы со скалы. С разбегу, потратив последние силы. Как же он чертовски устал. Устал от боли, устал от нужды в помощи, устал от одиночества. И пусть последнее больше не ощущалось так остро, он все еще жил с пониманием, что никто его не послушает. Никто не поможет и не спасет. Не когда он на пороге смерти от чьих-то лап, но когда он очередной раз заливает полуденной смертью или огненной водой все мерзкое, что есть внутри. Тогда взгляд пламенных глаз может только поджечь всё это, но оно, блять, не вспыхивает и исчезает — оно медленно и болезненно тлеет, сжимая все органы и мышцы, проникая во все шрамы и эти ужасные ожоги. Дилюк сейчас рядом. Не ругает, не пытается убить, ни в чем не упрекает. Кэйа обнимает его в ответ и успокаивается. Позорище. Но ведь Дилюк и правда так добр. Не жалостлив, не презрителен. Видимо, у него все еще большое и мягкое сердце. — Эй. Все в порядке? Мужчина часто кивает и поднимается. Руки и ноги не слушаются. Мерзость. Нужно уходить как можно скорее. Альберих быстро хватает торбу и направляется к выходу — Далеко? — Рагнвиндр скрещивает руки на груди. Все заново. — Домой. — Кэйа. — винодел хватает друга за плечо. Глубоко вдыхает. — останься. — Не хочу досаждать братишке, — пытается сбросить руку, но тщетно. Он уже и забыл, что его друг имеет такую крепкую хватку. — А я не хочу, чтобы ты кричал в пустоту. Нужно острить. Нет, блять нельзя же так! Дилюк так старается позаботиться, даже не нагрубил (почти) ни разу. Он наконец делает шаг вперед, после всех попыток Альбериха наладить контакт. Причем шаг огромный, и далеко не последний. Нельзя от этого бежать, верно, капитан? — Откуда ты знаешь? — Догадливый. — винодел мягко тянет гостя на себя, отдаляя от двери в комнату. Смотрит прямо в глаза, и внутри снова все тлеет, а поэтому остается только отвести взгляд. — Спасибо, Люк. На светлом лице расцветает легкая и теплая улыбка. Это же мягкое, обволакивающее чувство, проникает во все мышцы Кэйи. Тем не менее, сам он все еще сгорал.