Эффективность

— Я люблю тебя, Кэйа. Я хочу быть рядом. — Ты не пил, случайно? Дилюк отводит взгляд. Иначе и быть не могло. Потому что ему признаться в любви на трезвую голову невозможно. — Это не значит, что я говорю неправду. Завтра утром я ни за что не откажусь от своих слов. У Кэйи взгляд, полный сомнений и какой-то отвергнутой надежды. Конечно, безусловно, эти слова все переворачивают изнутри, но, черт, невозможно принять, что они точно и осознанно адресованы ему. — Я тоже тебя люблю, Дилюк… — был бы руках стакан, отпил бы, была бы папироса, закурил. Но в руках ничего нет, а потому мужчина только трет лицо руками и вновь обращается к собеседнику, — только смотри чтобы тебя от такого потом не вывернуло. — Врать не про меня, сэр. Альберих смотрит прямо в душу, и взгляд рассекает ее. В нем бесконечная борьба и усталость. Все воспоминания накатывают на него час за часом и нет сил даже двигаться. Несмотря на бесконечную заботу и нежность, он, кажется, уже сгорел. Внутри не осталось ничего, внутри уже нечему болеть. Он выплакал, выкричал все, что мог, и нихрена не принесло ему спокойствие. Зато Кэйа научился быть честным. По крайней мере, с собой. И теперь ненавидел себя за то, что мало того, что не может принять чужие попытки осчастливить его, но и в ответ не может ничего дать. Будь у него такое же большое пламенное сердце, как у брата, может, он был бы переполнен любовью и мог так же дарить близким нежность и заботу. Но только сам он не чувствует ничего, кроме того, что он вымотался окончательно. Жизнь капитана никогда не любила и не баловала, и он перестал ее любить в ответ. Перестал пытаться ее удержать, но она и сама его не отпускала. Каждый раз в смертельной опасности, Кэйа понимал, что он не хочет умирать. Потом, правда, понимал, что жить он не хочет больше, и корил себя за то, что не хватало смелости. Держала его на этом свете разве что боль любимых людей. Он видел Дилюка, когда тот потерял отца. Он с трудом, но помнит Дилюка, нашедшего его голого и изнасилованного. Страшно думать о том, что было бы с Рагнвиндром, забери эти выродки еще и его жизнь. Вполне возможно, он бы сел рядом с телом и больше не встал. Сжег бы таверну, а в своей спальне прижимался бы к меховой накидке и старым вещам братишки. Был бы так разбит, что оставил все дела на самотек. Страшно думать о состоянии Джин, которая точно винила бы себя, говорила бы, что не уберегла, не защитила. Розария, пожалуй, перенесла бы это наиболее стойко, но сама бы чувствовала грызущее одиночество, которое убило бы и ее. Кли. Ее реакцию даже не хочется представлять. Ее огромные искрящиеся глаза, в которых на мелкие осколочки бьется надежда на то, что братик Кэйа придет и порисует с ней, что выслушает ее рассказы, что еще побудет с ней рядом. Когда-то его поступки погасили такие же искрящиеся глаза, в которых теперь можно увидеть разве что слезы. Больше такого делать не хочется. Беннет. Умный мальчишка, сразу поймет. Но он не будет унывать слишком долго. Только боль от потери дяди рыцаря вначале заставит его сжечь все вокруг. Долг перед теми, кто превратился в монстра, долг перед Мондштадтом и собственная боль больше его не заботили. Его заботил способ: чтобы его кишки и биожидкости не пришлось отмывать бедным работникам и работницам, чтобы не было шанса выжить, в идеале — чтобы тело никто не нашел. Чтобы бедняжка, нашедший его, не тряс и не ронял слезы, чтобы не кричал его имя. И если это будет дорогой братишка… Нет, Кэйа не настолько устал, чтобы так пренебречь другими людьми. Его боль не исчезнет, она передастся другим. Так что лучше он продолжит страдать, но не заставит других испытывать то же, что и он, а может и хуже. В конце концов, он далеко не безгрешен, и заслуживает этого. Да и у богов, кажется, есть на него планы. — Эй. — Дилюк немного мнется перед тем как посмотреть на друга. — Я бы хотел, чтобы ты жил на винокурне. Оставайся. — Не стоит таких широких жестов, Люк. Я причиню кучу неудобств, да и до работы далековато. — Альберих опускает взгляд. Почему-то очень совестно отказывать. Наверное, потому что хочется остаться. Только сколько же неприятностей будет от этой ходячей проблемы. — Я правда ценю твое предложение… — Я хочу быть рядом. Ох, пьяный Дилюк это просто беда. Он и трезвым ведет себя как дитя, а выпившим — еще хуже. С чего он вообще начал пить? С той ночи, кажется. — Братишка, это будет твоей ошибкой. — Я за всю жизнь жалел только о том, что не был рядом, когда это было нужно. Какая драматичная честность. Что ж… — Дорогой друг, я не хочу видеть ужас в твоих глазах, если со мной что-то случится. Я не маленький, за себя постоять умею. Нет смысла постоянно за мной приглядывать. В глазах винодела, кажется, промелькнула обида. — Однажды один очень сильный человек не смог за себя постоять. И ты не так уж давно не смог за себя постоять. Второй раз я себе не прощу. — Ты нянька или тюремщик? Мне телохранитель не нужен. Я правда ценю твою заботу, Дилюк. Но, пожалуйста, не нужно делать из меня беспомощного! — Кэйа, глядя на братишку и его притупленный взгляд, действительно чувствовал уколы за свои слова. Но что же делать, если глупый Дилюк не понимает иначе? — Кэйа, я… Я так боюсь тебя потерять, ты не представляешь. Тогда, когда я тебя нашел, я понял, что был очень близок к этому. Ты единственный, кто у меня остался. И мне так страшно… Альберих и не знал, что ответить. Так трогательно. Так… мило? Разве можно после таких грубых речей говорить ему такое? Что случилось с тем Дилюком, который в ответ на колкость задевал еще острее? — Ох, Люк. — мужчина подходит и обнимает друга. Тот просто млеет. Кэйа никогда не делал таких жестов, бог его знает, почему. — Я не знаю, что сказать. — внутри все скручивается и ноет. Неправильно, нельзя, нельзя! Такого быть не должно! На его месте должен быть другой человек, хорошенькая служанка, цветочница, магистр, рыцарка, да кто угодно заслуживает таких речей, но не он. — Послушай, я правда надеялся, что ты за меня не цепляешься. Разве я не причинил тебе достаточно боли? — Я так тебя люблю. — Дилюк, я предатель. Я не заслуживаю всего этого. Прошу, побереги себя и свою любовь для кого-то достойного. И прекращай пить. — Чья бы корова мычала. Откуда ты это взял, Кэйа? Кто тебе такого наговорил? Очередь рыцаря прятать взгляд. Много кто ему говорил это. Но даже самые лживые и отвратительные люди не пытались с ним сблизиться. Он всегда был один. Это ведь не просто так, будь он действительно теплым и хорошим человеком, к нему бы тянулись, он бы мог чувствовать любовь, о нем бы заботились и пытались сделать лучше. Но так не делал никто. Кроме Дилюка. И что движет Рагнвиндром абсолютно искренне не понимал. — Какая разница, если это правда? — Это неправда. — Дилюк, с каких пор в тебе проснулась Эмбер? Ты готов пустить к себе в дом шпиона?! С какого хрена ты мне доверяешь?! — Ты был моим братом… — Был, Дилюк. А потом вонзил нож тебе в спину. Оба опустили головы. Бедняга Дилюк вот-вот расплачется. Такой искренний, такой беззащитный. Почему ты не можешь разговаривать по-человечески, Альберих? Ты настолько слаб, что не можешь побыть мягче рядом с таким любимым человеком. Да что ты за проблема?! Ты ведь просто разрываешь его на части, разве не видно?! — Люк, я… Я не хотел сделать тебе больно, правда. Я просто хочу лучшего. Тебе определенно будет легче. — Я сам чуть тебя не убил. Я до сих пор кричу и плачу по ночам, когда мне снится, — надрывный вздох. Слезы брызгают фонтаном, а винодел жмется к другу. Тот прикрывает глаза и гладит по спине. — когда я ловлю тебя… Мертвого. Говорить до дрожи тяжело и очень больно. Вдох застряет в горле и заставляет сжать зубы и веки. Кэйа, кажется, не дышит. А вот пальцы в черных перчатках едва не царапают ему спину. — Кэйа, мне каждый раз так страшно, что я проснусь, и окажется что это не сон. Что рядом с могилой отца появится твоя. Или что ты просто исчезнешь, и я никогда тебя не увижу. Я так хочу быть рядом. Чтобы ты был рядом. Я думал, что презираю тебя, или ненавижу. Потом — что чувствую жалость. Но я никогда не был к тебе равнодушен. Я всегда старался присматривать за тобой, потому что люблю. Ты мне так нужен, Кэйа… Рыцарь смахивает слезу и прижимает Рагнвиндра к себе. Эти слова затронули что-то совсем глубокое и скрытое. Скрытое за циничностью и холодом, за ненавистью и слабостью. За несчастным пепелищем, которое осталось от его души. Что-то теплое, что не давало ему окоченеть и окончательно превратиться в беспринципного лжеца, и в то же время, не дало выгореть окончательно. Лживый Кэйа сказал бы, что понимает, и предложил бы еще выпить. Циничный и холодный — пошутил бы что-то про душераздирающую речь и ушел. Но если он так не сделал, значит он не такой уж и плохой, верно? — Ну-ну, тише, Люк. Ты ведь меня не убил. И не смог бы. А если бы вдруг смог, я бы спокойно принял такую смерть. Но я здесь, и ты в моих руках. Не нужно все время меня защищать, ладно? — Я не могу. Глубокий вздох и поглаживания по мягким вьющимся волосам. Разве возможно отказать дорогому человеку, когда он так просит? Может и можно, но Кэйа просто не способен на такое. — Хорошо. Я останусь. Альберих садится на кровать, и Дилюк не отпускает. К счастью, капитан уже спокойно может это принять. Это ощущается правильно. Ведь он уже не такой циничный и слабый. По крайней мере, рядом с этим человеком.