Эффективность

Кэйа в одной кровати с братом. Дилюку страшно. Страшно до жути, он уже неделю приходил посреди ночи в комнату к Кэйе и долго проверял, дышит ли тот, пока не попросил спать рядом. Кэйе не то, чтобы больно, но очень тяжело смотреть на Дилюка в ночной рубашке с опухшими красными глазами. Дилюк так бережно прижимает друга к себе, как что-то очень хрупкое и ценное. Он так прекрасен. Он может любить так сильно. Он может делать людей счастливыми, он может сделать себя счастливым. В нем столько хороших чувств, а Альберих — сплошное разочарование. Дилюку всегда рады, он герой, он самый лучший винодел на всем материке. Кэйа везде чужой. Но теперь они вместе, кажется. Ведь можно после стольких лет страдания позволить себе что-то хорошее. Хотя бы ненадолго. Его объятия такие родные… Немного больно. Он приносит плохое даже в любви. Он не приносит Дилюку счастье или умиротворение. Он приносит страх и слезы. Он ужасен и отвратителен. Он не способен ни на что хорошее. Он непроизвольно поджимает ноги. Ему отвратительны эти мысли. Неприятны, но он сам их вырастил. Они управляют им, они съедают все, что от него осталось. Когда-нибудь не останется ничего. Скоро. Совсем скоро… — Джинн! — Дилюк подрывается и часто дышит. Черт. — Снова кошмар? Мужчина кивает и закрывает руками лицо. — Люк, я думаю тебе нужно обратиться к Альбедо или Сахарозе. — Кэйа гладит винодела по спине, пока тот восстанавливает дыхание и возвращается в реальность. — Я беспокоюсь. — Правда? А я думал мой старший брат делает все правильно и поэтому повторяю за ним. Альберих усмехнулся и потрепал братишку по голове. Он абсолютно прав. Но ведь он не Кэйа. Он заслуживает всего на свете, и спокойного сна в первую очередь. — Я не ты. — слова вторят мыслям. — Вот именно. Со мной поменьше херни происходило. — Ну что ты заладил, а? Ты же понимаешь, о чем я. — Кэйа отворачивается от соседа. — Понимаю. Только не понимаю как это связано. — Да я не то, что спокойствия, я жизни не заслуживаю. — снова поджимает ноги. Теперь поворачивается спиной. Дилюк глубоко вздыхает. Очень глубоко. — Архонты, Кэйа, что ты несешь? — закрывает лицо руками и зачесывает алые волосы. — Спи давай. — Если бы я относился к себе так же, ты бы уже извелся весь. — Я еще раз повторяю, — Кэйа, я тоже убивал. Людей. Даже тех, которых должен был спасти. Не думай, что я лучше тебя. — Ты сильнее. — Я даже снов о плохих вещах не выдерживаю. А ты пережил и отлично держишься. — Я эгоист. — Правда? А какого хера ты тогда в этой комнате делаешь? Кэйа молчит. Дилюк прав, наверное, но признать это невероятно сложно. Проще думать о себе как о чем-то плохом, чем осознавать что плохое просачивается снаружи. — И если бы со мной происходило… То же самое, что тогда в таверне, ты бы просто не допустил, чтобы мне причинили вред. — Я не смог их одолеть. — Ты с ними не в соперниках был. Ты не обязан был защищаться. В этом нет ни малейшей твоей вины. Дилюк мысленно усмехается. Дожил до того, что доказывает капитану, что тот не плохой человек. Не то, чтобы это неправильно, просто так непривычно для них обоих. И пушечным зарядом рушит все его попытки доказать, что ему плевать. Да, тот случай сильно изменил винодела. И, кстати, гораздо больше, чем рыцаря. Кэйа всегда был так же сломлен. Рагнвиндра как будто ударили по голове. Кэйа был таким же с самого детства. Забитым, ответственным и ненавидящим себя. Его силы всегда уходили на эту ненависть, поэтому он маленький иногда запирался в комнате, не ел и ни с кем не разговаривал. Поэтому он большой говорит с кем придется и как можно чаще. Он больше не может оставаться один, он съедает себя. Всю свою жизнь он сгорал на глазах, а Дилюк этого не замечал. И поэтому он благодарит всех архонтов, богов и даже бездну, за то, что его любимый человек еще не погас. А может он слеп и вновь ничего не замечает. Может, от Кэйи ничего не осталось, рядом ходит пустая оболочка, способная нести только боль. Но пустая оболочка не пыталась бы убедить, что все в порядке. Не пыталась бы успокоить Дилюка и не хватала бы так отчаянно поникшие плечи братишки. Кэйа живой и теплый. Рядом. — Ты не плохой, Кэйа. Не недостаточно хорош, или что-то типа. Тебе просто тяжело. — Всем тяжело, но они ведь справляются. — Не справляются. — бросает Дилюк, переворачиваясь на другой бок и оставляя Кэйю в раздумьях. А заодно и себя. Так ли неоспоримо верны его поступки? Вероятно, нет, но это не должно делать из Рагнвиндра монстра, которым себя считает брат. Винодел не хороший человек, определенно; он не герой — герои не пользуются темными силами. Он точно не хороший человек, ведь порой искренне убежден, что все, что он делает за все хорошее и против всего плохого. Только в правильности своих действий он не сомневался ни когда спас такого дорогого человека, ни когда пытался его же убить. Он защищает то, что ему ценно, но положит ли своего брата за безопасность Мондштадта? За безопасность ублюдков Лоуренсов, всего Ордо Фавониус и тех жителей, кто насиловал Кэйю? Или пожертвует каким-нибудь отрядом искателей приключений, чтобы Альберих был жив и с минимальным количеством увечий? Он, черт возьми, не знал. Он боялся Кэйю. Он боялся, что тот предаст, но разве предатели говорят правду о своей миссии? Вряд ли. Он боялся потерять Кэйю. Что не успеет, не сможет, не защитит. Даже не знает, что из этого хуже. Он будет отвратительным защитником, не уважающим волю покойного отца, если подвергнет родину опасности. Он станет противен себе, и, может, стал бы противен Крепусу, если с братом что-то случится. Дилюк ненавидит выборы.