Эффективность

Кэйа никогда не видел в себе человека. Он — офицер, шпион, последняя надежда, защитник. Он — чей-то брат и приемный сын, а не испуганный мальчишка. Он — братик или дядя, а не человек с тяжелой судьбой. Если бы один человек не звал его по имени так часто, то рыцарь и забыл бы его. Он — невероятно полезный инструмент, порядком поизносившийся.

***

Он в отеле Гете. Вновь после долгого перерыва корчит из себя сладкого парнишку, чтобы затем, хлопая глазками, выслушать откуда этот мужчина, зачем он здесь и как же тоскует по родине. Только теперь меч с ним, и глаз бога не отстегнут. Мерзко. Противно от рыков Фатуи и собственных стонов. Противно от фразочек типа «так хорошо» или «как же узко». Теперь Кэйа помнит поцелуй, любящий взгляд, такие осторожные руки. Слова любви и свое имя, произнесенное с нежностью, мягкий до мурашек голос. А шершавые огромные руки хватают его за бедра, оставляя синяки. Горячее дыхание с жутким перегаром чувствуется как будто всем телом, и изображать удовольствие с каждой минутой все сложнее. К счастью, все заканчивается очень быстро.

***

Кэйа в своей комнате в казармах. Вновь кричит и плачет в пустоту. Никто не поможет. Никто не придет к такой мерзости. Он сам во всем виноват, он сам вырастил в себе всю боль и добился абсолютного одиночества. Он заслужил расцарапанные руки и плечи, болючие шрамы, синяки и следы зубов на всем теле. Он заслужил боль, из-за которой хочется разбить голову к чертям, только бы стало лучше. Он должен это испытывать, ему не может не быть больно. Но архонты, как же он устал. В последней битве, наутро после ухода из отеля, он понял, что не чувствует н и ч е г о. Ни страха, ни азарта, ни удовольствия. И когда он в одиночку разнес огромный лагерь хиличурлов не было ни единого укола вины, ни удовлетворения проделанной работой. Он понял, что сгорел окончательно. Больше ничего не поможет. Больше нет ни радости, ни боли. Больше нет пользы другим. Он просто не способен продолжать дальше. Слишком слаб или слишком много ответственности, ему плевать. Кэйа на краю утеса звездолова. Гроза бьет по морю. Неприятно, но больше не больно. Холодно, но ему все равно. Он устал, он жутко устал, он правда больше не может, не способен что-то делать. Исправить ничего не может, слишком слаб, а вина на нем просто невероятная. Он себя никогда не простит, да это уже и не важно. Ничего больше не важно. Он не видит перед собой ничего. Он заносит ногу над обрывом и все еще ничего не чувствует.

***

Дилюк бежит, сломя голову. Когда видит силуэт братишки на краю обрыва — застывает и не может пошевелиться. Щипает себя, в надежде проснуться, но не просыпается. Часто дышит. Все еще не может пошевелиться. — К э й а! — перекрикивает дождь несколько раз, срывая голос. Думает, только бы Альберих услышал. И тот слышит. Оборачивается и отходит от края на пару шагов. Рагнвиндр наконец срывается с места и хватает друга за грудки, уже набрав дыхание, но его крик разбивается о пустой и равнодушный взгляд. Кэйе не страшно. Не больно. Ему все равно, ему плевать на всё, он готов закончить свою жизнь и глазом не моргнув. Самый страшный кошмар не может сравниться с этим. Кэйи больше нет. Дилюк никогда с этим не смирится — он всегда будет видеть в нем человека, даже если от человека в этом теле ничего не останется. — Отпусти меня. — голос тихий, едва-едва слышно. На лице винодела неподдельный ужас. Он старается прижать к себе друга, вдохнуть его запах, расцеловать каждую часть тела, но его в ответ даже не могут обнять. Ничего, родной устал, отдохнет, и все будет в порядке, он не один, братишка рядом. Все будет хорошо… — Не отпущу. — тяжелый вздох, — Кэйа, прошу, останься; я знаю, как тебе больно, я обещаю быть рядом, я помогу, я сделаю все, что в моих силах, только останься! Кэйа пугающе спокоен. — Не уходи, не покидай меня, Кай. Я так люблю тебя, — голос совсем затухает и Дилюк заходится в истеричном плаче. Альберих не реагирует. Тот не винит брата, впервые не злится на него. В нем только слепая любовь. У Кэйи ноги ватные, а голова очень тяжелая. Ему немного страшно и совсем немного тепло, но он все еще жутко устал. — Прости. — падает на землю, чуть не расшибая голову. Дилюк берет на руки и в беспамятстве несет на винокурню. Там вновь плачет. Он снова теряет любимого человека. Он слабый, слабый, слабый, он не может уберечь и защитить, Кэйа едва не шагнул со скалы, и если бы Дилюк хоть чуть-чуть опоздал, то хватался бы руками за кровавое месиво. А может, прыгнул бы вслед за ним. Он больше не представляет жизнь без этого человека, он — все что осталось от семьи. Все, что осталось от самого Дилюка. Он вымок до нитки, но переодел ворочающегося Кэйю в сухую одежду и укутал в одеяло. Только бы ему стало лучше, только бы он не умер не ушел. Винодел держит ледяные, нечеловечески холодные ладони, пытаясь согреть и расшевелить друга. Никакой реакции. Он жив, он несомненно жив, пульс есть, он дышит. Все обязательно будет хорошо… Рагнвиндр вновь ухмыляется. Скажи ему несколько месяцев назад, что он будет сжимать руки капитана и шептать, что все будет хорошо — ни за что бы не поверил. Хотя, возможно, задумался бы. Кэйа так сломлен, что хочется кричать. Он ведь был счастлив, спокоен, все было в порядке. Дилюк помнит, все помнит. Дилюку так больно от того, через что прошел друг. И больно от того, каким он стал. Ослабшим, с трудом сохраняющем прежний уклад жизни. Но Дилюк не переживет такую потерю; он готов заставить брата бросить работу, оставить на винокурне обеспечивать, нанять еще одного человека, который бы занимался виноделием, только бы Кэйа, такой родной, любимый и любящий Кэйа, остался. — Люк… Зачем ты это сделал? — голос тихий и хриплый. Кэйа правда не понимает. Его остановили от, кажется, самой правильной вещи в его существовании. Ни он, ни другие больше бы не мучались. До него и так никому дела нет. Не должно быть. — Кэйа, мне страшно, что тебя не станет. Ты ведь прекрасно об этом знаешь. Я не смогу жить дальше, зная, что не уберег любимого человека. Пожалуйста, я умоляю, не уходи. Кэйа усмехается так горько. — Любимого… Ты не должен меня любить, братишка. — мужчина чуть поворачивает голову, встречаясь с испуганным взглядом, — Тебе будет больно, Дилюк. Я ничего хорошего не приношу. Прошу тебя, люби кого-то, кто этого заслуживает. — Кэйа. — снова такая нежность в имени, что офицер корчится. — любовь не нужно заслуживать. — Нужно быть достойным. А я сам себя сделал грязной проституткой. А в остальном все равно бесполезен. — Неправда. Сколько рыцарей и искателей приключений учились у тебя фехтовать? Сколько мальчишек и девочек хочет быть похожими на тебя, Кай? Что будет делать орден без капитана, который выполняет обязанности разведчика, следствия и обучения? Что буду делать я без твоей помощи, когда информация есть только у рыцарей? Альберих хочет возразить, но смущается. Дилюк прав: капитан совсем не бесполезен, и спорить с Рагнвиндром бессмысленно. — Каждый день я убиваю тех, кого должен был спасти. — Ты ведь не ради удовольствия это делаешь. Разве не лучше пожертвовать теми, кто превратился в хиличурла или мага бездны ради обычных людей, на которых они нападают? — Я не знаю, Дилюк. Просто убивающая тишина. Для Дилюка ответ слишком очевиден, и страшно, что друг ответит неправильным, а у Кэйи это слишком больная рана. — Я не смогу выбрать, я не хочу выбирать… Пожалуйста, дай мне умереть, я не выдержу! Вот черт. Снова больно. Пустота внутри прошла так быстро, снова уступив место отвратительным, как и он сам, ощущениям. Альберих уже переставал верить, что заслужил все это. Ему так надоело это чувствовать… Неужели он настолько ужасен? Тогда почему любимый братишка смотрит с такой нежностью и пытается успокоить? Почему Лиза, когда Кэйа в очередной раз говорит Джин, что она может сгореть, говорит следить за собой? Он ведь не так много плохого сделал, чтобы чувствовать себя вот так! — Кэйа, ты так молод. Сейчас совсем не время. — Дилюк понимал его. Понимал, что смерть — единственный выход когда такой сложный выбор висит как дамоклов меч. Но ведь сейчас войны нет, да даже Каэнриах сейчас нет, зачем день за днем истязать себя? К бездне он не примкнет, сам говорил, что они — идиоты. — Люк. — мужчина хватает брата за руку и обращает к нему свой взгляд, — ты ведь всегда был сильнее меня. Прошу, пообещай мне кое-что. Дилюк, понимая, к чему ведет офицер, опускает взгляд. — Если я начну сеять разрушения, как это сделали боги с моим домом. Если я когда-нибудь посягну на жизнь невиновных людей, на твою жизнь. Убей меня. Перекладывать ответственность на близких очень некрасиво, Кэйа, ты знал? Свою боль ты отдал тому, кто тебя любит, у которого и так жизнь не сахар. Но ведь он так хотел, чтобы Кэйа побыл с ним еще немного. Он сам сказал, что сделает все, что может. Он закрывает лицо руками. Он понимает, что слишком слаб для такого. Но если это единственный шанс забрать хотя бы кусочек тех страданий, то… — Я обещаю. Если ты от этого прекратишь изводить себя, доводя до приступов. — Слишком у вас завышенные требования, мастер, — мужчина хрипло смеется и отворачивается. Дилюк молча уходит в другую комнату и, не переодевшись, плюхается на кровать. Плевать. Аделинда все равно заставляет младших стирать чуть ли не каждый день, мол, нечем им заняться кроме сплетен. Убить Кэйю. Убить его за Мондшадт и за себя. Убить того, кому только начал доверять, о ком заботишься больше всех. Единственного, о ком заботишься. Осуществить свой самый страшный кошмар, закончить то, что попытался сделать в пелене утраты и гнева. Кэйа не предатель. Кэйа самый честный человек, который потерян. Каждый день жертвует собой ради Монда. И убить себя хотел чтобы не мучаться, чтобы запомниться только как преданный капитан, делающий все, что в его силах. Не последняя надежда, не наследник, а простой офицер. Дилюк теперь просто обязан помочь брату прожить эти годы, а может и десятилетия, без таких жутких мучений. Растопить его характер и сердце, отдать свое — у него оно большое и горячее, не обеднеет, а брат станет счастливее. Он ведь бывал таким, значит способен. Значит, все это не зря.