Ваш дружелюбный сосед

Вечер перестаёт быть томным. Олег выходит на задний двор, закуривает, глядя в стремительно темнеющее небо, и думает, что надо бы позвонить Дракону, предупредить бы. Тычет по сенсору, набирает номер, которого нет в списке контактов, но Вад не берёт трубку. Не берёт после второго звонка, после третьего и пятого. В основном, именно по этой причине, Волков и идёт к соседям в гости. И застывает на углу их участка, около забора, когда входная дверь распахивается и наружу, прямо в осеннюю вечернюю тишь двора, вылетают две сумки, а в дверном проёме показывается рука с оттопыренным указательным пальцем. — Выметайся! — голос у пацана отвратительный. — Ну, Золотко… — вообще непривычно мямлит Вад с той интонацией, которой Волков ни разу за ним не замечал. — Пошёл прочь! — визжит «Золотко», подскакивая на месте и потрясая чёрными космами. — Прочь! Ты смеешь мне врать?! Ты — мне?! Да я видеть тебя больше не желаю! — Ну, закройте глаза, Золотце, — Вад вроде включает пофигизм. — Заткни пасть и вспомни, с кем разговариваешь! — орёт «Золотце», срываясь на визг. — Вали к своему Поварёшкину! Пшёл! — Да Вы ж сами хотели, чтобы я за ним следил, — вроде недоумевает Вадим. — Никогда бы не подумал, что мне придётся объяснять тебе значение слова «Следить»! — шипит мелкий. — Пшёл вон! — Да куда же я на ночь глядя? — бурчит, цепляя сумки, Вад, и медлит, переминаясь с ноги на ногу, всё ещё надеясь, что «Золотко» поостынет. — Не интересует! Ночи нынче тёплые! Ко мне — ни ногой! — повизгивает на пороге, упираясь руками в дверной проём по обе стороны, это побагровевшее от воплей, некогда красивое создание. Впрочем, подбитый отёкший глаз добавляет брюнетику театрального драматизма, но сколько ни вглядывается Олег — сочувствия сосед не вызывает нисколько. Скорее — боль за друга. А после оглушительно хлопает дверь, да так, что, кажется, стёкла в рамах дрожат. Олег тихо присвистывает. Вадик сразу замечает огонёк сигареты и идёт к нему, невесело усмехаясь. — Я думал, он спокойный и собранный, — хмыкает Олег вместо приветствия. — Это только на публику, — усмехается Вад. — На самом деле, та ещё истеричка. — Кинь в него шоколадкой и прыгай в укрытие, — добродушно предлагает Волков. — С Серым всегда срабатывает. — Поздно кидать и прыгать, — качает головой Дракон, закидывая сумку на плечо. — Меня вроде как уволили только что. Олег протягивает пачку. Вадик качает головой снова, забирает тлеющую сигарету из его губ и затягивается. — Это надо обмыть, — улыбается Волк. — А твой не будет против, если ты сейчас внезапно исчезнешь? — решает уточнить Дракон. — А я не буду исчезать, — усмехается Волк. — Мой Серый об рожу твоего Золотка руку сломал. Я не могу уехать в город с тобой. Идём, забухаем у меня. — Это неудобно, — для вида мнётся Вадим. — Спать на потолке неудобно, — Волков забирает сигарету и затягивается. — Пехом ты в город не попрёшься, такси вызывать не станешь по конспиративным причинам. Спать под кустом я тебе не позволю. Идём ко мне. — Замётано. Я бы на машине, но Алтан, сука, ключи зажал… — мычит Вад, разводя руками. — А твой? Твой не будет против? Ещё одной бабской истерики моя контуженная нервная система не выдержит. — Не называй меня Поварёшкиным — и всё будет норм. Погребли. И Вадим, в буквальном смысле, гребёт следом за Олегом, и чем ближе они к цели, тем неувереннее и медленнее становятся его шаги. — А этот? Близнец тоже там? — тормозит Вад, ковыряя носком туфли в так и непостриженном газоне у забора. — А, этот! Этот у нас свободная Птица! М-да… Лучше бы вам познакомиться при других обстоятельствах, — усмехается Волк, начиная размышлять, а не погорячился ли он с приглашением. Но нет, кидать Вада вот так он не станет при любом раскладе. Мальчики у него хоть и шумные, загораются на раз, но отличить чёрное от белого могут. По идее. — Да он вопил похлеще моего! — скалится Вад, и как-то совсем уж не по-Драконовски добавляет: — А может, я тут? В шезлонге? — В дом идём! Харэ ныть, — отрезает Волков, пропуская Вада впереди себя, и плотно закрывает входную дверь. — Сер-ё-ё-ож! У нас гости! — тянет Олег. — Вернее, один гость, — поправляет чуть тише, подмигивая Вадиму. Гость кидает сумку на пол и принюхивается. Пахнет в доме жареной картошкой и каким-то совершенно обалденным одеколоном, нотки которого Вад уловил ещё в тот момент, когда этот рыжий психопат Поварешкина засветил Цветочку по лицу. За такое вообще убивают. Убивали. Раньше. А сейчас… Гиря до полу дошла. Заебал, блядь! Но под рёбрами всё равно что-то дёргается в предсмертных конвульсиях. Интересно, как теперь Алтан — я-не-маленький-я-сам-всё-могу — реально сможет всё сам. Без него. Вадик был единственным, кого Золотце взял с собой. А теперь… Учитывая проблемы с доверием, Алтан действительно останется один. Нет, он умный пацан. Очень умный, на самом деле, хитрый, находчивый. Но… Он не знает, какую кнопку на микроволновке и стиралке нажать, чтобы чудо-техника выдала праздник. Без Дракона вся его конспирация и попытки изображать «обычного» человека к хренам полетят. Если его Золотко не угробит себя раньше, конечно. Решив, допустим, взорвать микроволновку. Дракону делается как-то боязно и тоскливо. А ещё этот домашний уют и тепло. И запах! Одуренный запах картошки, от которого сразу в предвкушении радостно урчит живот. А Золотко? Холодильник ломится от продуктов, но холёные руки Алтана и маникюр? Нет, можно заказать, но Цветочек не любит это дело. Паранойя такая паранойя… Они тут все больные. Все. Поголовно. Но оно ж родное вроде. И насрать, что больное. Оно ж своё. Его ж… Ну… Вад гонит предательские мысли, напоминая себе, что это его, на минуточку, выставили! Но Алташе больно… Алташе подпортили мордочку… Понятно, что он сорвался на том, кто попал под руку первым. — Леж! Хочу добавки! — орёт Серый слишком уж довольно для больного, и Олег улыбается Ваду. — Картошка у нас, кажется, уже была. Давай под огурчик с салом? Как в былые времена? — Эмм… Я сразу на кухню? — поспешно бросает Вад. — Ну, чтобы не отсвечивать? Олег тут же кивает Вадиму, прикидывая, как бы провернуть встречу Серого с ночным гостем с меньшими потерями для них обоих. — Давай на кухню. Я отнесу раненому добавку, и разведаю, что к чему. — Леж! — требовательный капризный ор Серёги вынуждает Волка шевелить булками. — Бля! Картина маслом! Поварёшкин под каблуком! — глухо ржёт Вад, на ходу вспоминая, что погоняло Волка здесь под запретом. Олег молча бросает на него многозначительный злой взгляд и проходит в кухню. Вадим крадётся следом, стараясь быть максимально бесшумным. При его росте и комплекции, увы, бесшумным быть никак не получается — половицы жалобно скрипят. Волков моет руки, наливает Серому фанты, кладёт картошки на тарелку, бухает на стол перед Вадиком сковородку с всё той же картошкой, ставит два стакана, запотевшую бутылку водки и банку огурцов. — Твои огурчики! — улыбка у Вадима откровенно дурная, интонация тоже, потому Олег тяжело выдыхает и уже возводит взгляд к потолку, когда под шелест и скрип по коридору в сторону кухни ползёт нахохлившийся Серёжа, с головой замотавшись в одеяло, протирая краем этого самого одеяла паркет. Сказать, что у Волкова поджимаются кончики пальцев на ногах, и сердце с грохотом ухает в пятки — не сказать ничего. Это… Это пиздец! Масштабы которого им с Вадом неведомы. — Ле-еж? — Олег никогда не думал, что у этого Серёгиного Леж может быть столько оттенков, и этот, вот сейчас — вопросительно-охуевший от наглости то ли гостя, то ли самого Олега — нравится Волкову меньше всего. — Это что? — близоруко прищуриваясь, Серый моментально считывает ситуацию, и тычет пальцем здоровой руки в сторону Дракона, не удостаивая того ни словом ни взглядом. — И почему оно жрёт наш огурец? Олег болезненно морщится, протягивая поднос с картошкой вперёд и, глуповато лыбясь, замечает: — Зато я спас картошку! Для тебя… — Леж! — звенит холодным металлом прямо в ухо. На мгновение в кухне повисает оглушительная тишина, даже воздух от напряжения дрожит. И в этой тишине Вад с хрустом машинально отгрызает ещё кусок огурца. Давится, кашляет… Олег укоризненно смотрит на Серого, на поднос, на покрасневшего Вадима, хлопает его по спине, и всё, на что способен сейчас — выдохнуть умоляющее: — Серёж… — Ну что — Серёж? Что — Серёж?! Волков! — по нарастающей заводится рыжее недоразумение, кутаясь в сползающее одеяло и рыская штормовым взглядом по углам кухни. — Где второй?! Ростом не вышел?! Или рожу подпортили?! — Серый и сам среди бывших наёмников кажется нежной фиалкой, но от его шипящего ора поджилки трясутся и у Волкова, и у Вада. — Поварё… Волк! Это… Может, я пойду?.. — локоть Дракона соскальзывает со стола, да и сам он как-то мельчает, бубня себе под нос бессвязное, но огурец, гад, сжимает в руке ещё крепче. — Сидеть! — гаркает Разумовский, порываясь припечатать кулаком о стол для острастки — и бледное лицо Серёжи простреливает болезненной судорогой. — Свет мой… — подаётся к нему Волков, но и шага ступить не успевает — его впечатывает в стену парализующим взглядом-молнией вместе с дребезжащим подносом. — Обоим — сидеть! — Серый оглушает не хуже взрывной волны, лишая дара речи и способности хоть как-то достучаться. — Сидеть, — печатает он ещё раз, но уже едва различимо, и сжимает губы в тонкую жёсткую линию. Волкову знаком этот упрямый изгиб, и он едва дышит, ожидая приговора. — Продолжайте, мальчики, — паточно, обманчиво сладко тянет Серый, сверкая янтарными глазами. — Пожалуй, уйду я! — тут же рявкает, срываясь. — Хотя, — вроде тушуется, мнётся, кусает нижнюю губу… — Какого, собственно, хуя?! — заводится по новой, заливаясь краской от неожиданно слетевшей нецензурщины — и это так жутко, так до дрожи пугающе — как и завораживающе; диссоциативное расстройство идентичности воочию. — Скажи-ка мне, Леженька… — ядовитой змеёй шипит Разумовский, разве что отравой не брызжет. — Это и есть твой закадычный… Ну, тот, к которому ты уже свалил однажды? Справа налево потянуло? Так вы не стесняйтесь, мальчики! — входит в раж Серый, яростно полыхая глазищами. Доминиканский янтарь. Красиво настолько, что перехватывает дух. Живое пламя в воде. Как на корабле в океане среди пылающей нефти. Адреналин течёт по венам от одного взгляда в эти охуительные глаза. — Поварёшкин, — выдыхает Вадим, восторженно, почти влюблённо глядя на Серёгу, — а я начинаю тебя понимать… — Молчать! — печатает Серый, тыча пальцем здоровой руки в грудь Дракона. — Подстилкам слова не давали! — и тут же, заметив румянец на щеках Волка, округляет и без того огромные глазищи. — Или я… Я ошибаюсь, Леж? Волков морщится, собираясь с духом, и всё же решается. — Серёж, ну… Ну, хватит! — осторожно выдыхает, вскидывая на внезапно притихшего мужа напряжённый взгляд. — Вад — такая же пострадавшая сторона, как и ты… — Ага! Обоих утешать станешь?! — тут же взвивается Серый. — А я только за! — усмехается Дракон, полыхнув глазами в ответ. — Утешь меня полностью, Поварёшкин! С этим недотрогой тебе сегодня явно не светит. Поправь, если ошибаюсь, Серёженька, — и тянет, сука, так ехидно, что Волкову приходится прикрыть этого самоубийцу собой — слишком уж в опасной близости от Серого сковорода. — Бля… Да я ж не об этом! Серёж! У тебя — рука! А у Вада — разбитое сердце! И виновник всему — Ал. Бля… Наш сосед! — Олег не частит, с каждой новой фразой сокращая расстояние между собой и Серёжей, ставит поднос на стол, останавливая жестом пытающегося подняться Дракона, и берёт Разумовского за руку. — Этот параноик выгнал его в ночь! Понимаешь? — Угу. И правильно! Хоть одна извилина у этого урода есть! — оживляется Серый, позволяя Волку переплести пальцы со своими. — Серёж! — теряя остатки надежды, почти молит Волков. — Мы же семья! Ты и я! — И я! — раздаётся откуда-то сверху, и Вад охуело озирается. Птица в блестящем чёрном халате бухается прямо из воздуха на край стола. Рыжие локоны небрежно сколоты китайским гребнем так, что на ключицы спадает пара влажных, чуть завившихся прядок. Шёлк струится по светлой, без единой веснушки и родинки, коже, лишь местами скрывая наготу и держась только благодаря поясу. У Птицы красивые грудные мышцы и красивые ноги. Не перекачанные, почти изящные. Он кажется почти хрупким, если не знать всей правды об этой хищной бессовестной хтони. Чёрные матовые когти на руках и ногах почти по-человечески короткие сейчас. Почти — можно поверить, что он смертный. Почти. Но янтарные глаза с пылающим пламенем на дне радужек выдают Птицу. Вадик восторженно смотрит на него и шумно выдыхает. Оно такое красивое… Птиц довольно улыбается, берёт со стола невесть откуда взявшееся чёрное пушистое перо и едва ощутимо касается им подбородка Вадима, призывая закрыть рот. Клыкасто плотоядно скалится и поворачивается к Серёже. — Птенчик, давай его сожжём! — восторженно предлагает он. — Нет! — тут же вспыхивает Серёжа, кусая губы. — Мы же договорились! Никого не жечь! — Ну, давай хоть сожрём! — картинно дует губы демон. — И не жрать! — орёт Сережа. — Не жрать людей! Вадик медленно отодвигает запотевшую бутылку подальше и косится на Олега. — Поварёшкин, мы ж с тобой вроде не пили, — едва слышно шелестит он пересохшими губами. — Не пили, — соглашается Олег, кивая для верности. — И, я так думаю, не надо, — с трудом сглатывает Дракон, но отвести взгляд от этого удивительного создания на столе не может. — Ну, если не жрать, не жечь, тогда… — паточно тянет Птиц, призывно лыбится, закидывая ногу на ногу, и ведёт пером по скуле Вада вниз, скользит по кадыку, щекочет грудь в расстёгнутом вороте отвратительной пёстрой рубашки, и, когда подзависший Дракон снова распахивает рот в немом восхищении, пернатый со смешком поддевает его челюсть двумя пальцами. — Захлопни, соседушка! А ты, Леж, наливай!