Against them all

Держу пончик в зубах, пока вскрываю конверт. Потихоньку хромаю обратно к кровати и плюхаюсь в нее. Хмурюсь. Обычная тетрадка, сорок шесть листов. Если где-нибудь между страниц не вложены деньги или компрометирующие меня детские фотки, то я понятия не имею, зачем Адаму потребовалось ее мне дарить. Да еще и предварительно запечатав. Трясу тетрадь за уголок, чтобы из нее вывалилось содержимое. Подозрительно щурюсь, потому что никакого содержимого в ней нет, но страниц исписано много. Размашистым угловатым почерком, совсем не похожим на мелкий почерк Адама. Я знаю этот почерк. Знаю, кто пишет заглавные буквы высотой с три строчки. ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?!.. В полуобмороке откладываю недоеденный пончик, облизываю пальцы и свешиваюсь с кровати. Тащу из-под нее проклятую коробку. Перетряхиваю все свои дневники, пока из одного не вылетает маленькая затертая открытка. Валентинка. Когда мне было семь, в Стокгольме выдался экстремально снежный февраль. Снега было столько, что вся городская техника, все службы и все волонтеры, способные держать лопату, работали с утра до ночи, чтобы город не парализовало. В школах почти на неделю отменили занятия. Это была замечательная неделя. Каждые два часа папа и Адам махали лопатами во дворе, но все кто худо-бедно добирался к нам в гости, все равно застревали в доме как минимум на ночь. Билл, Эйя и Вальтер жили у нас четыре дня. Каждый вечер я допоздна засиживалась с ними перед экраном — естественно, у Билла под боком. И каждый день между уборкой снега мы устраивали снежные побоища. Я была младше всех, азартнее всех, и загнать меня домой с улицы было невозможно. Так я загремела в больницу с бронхитом. Стихия улеглась, занятия возобновились. Близилось четырнадцатое, а я не попадала в школу. Я хрипела как засор в сливных трубах, но это не помешало мне устроить грандиозную истерику из-за того, что в этом году я не получу ни одной валентинки. В итоге я получила кучу валентинок — правда все от родни. Но только одно бумажное сердечко хранила и оберегала как реликвию. «Моей самой храброй маленькой девочке! С любовью, Билл». — С любовью, Билл, — дочитываю шепотом. Помнится, я целовала эту открытку несколько раз в день, когда была младше. Ее существование помогло мне пережить самые трудные моменты взросления. Но это всего лишь несколько слов на яркой картонке, и написать их Биллу ничего не стоило. А вот сама идея, чтобы он разразился таким громадным текстом… от руки… для меня… после всего что случилось… Да это просто сюр какой-то. Пихаю коробку назад в темноту, где ей и место. Усаживаюсь на кровати по-турецки. Таращусь на тетрадку как на бомбу с таймером. Мне стоит сейчас же от нее избавиться. Порвать и выбросить. Да, я так и сделаю. Или… чуть позже? Хватаю тетрадь и отгибаю обложку. Держу открытой на первой странице. У меня трясутся руки и горит лицо. И требуется несколько минут, чтобы пережить шок и убедить себя, что ничего плохого я не делаю. Это не предательство. Не измена. Билла тут нет. Его нет в комнате, нет в Стокгольме, нет в стране и даже в Европе. Я просто прочту это и не стану отвечать. Никто. Ничего. Не узнает. «Если все будет по плану, ты получишь эту тетрадь одновременно с пончиками и будешь настроена достаточно благосклонно, чтобы ее открыть. Как минимум тебе станет любопытно. Пожалуйста, прочти до конца. Пишу в аэропорту, сейчас вечер первого января, снаружи валит снег, а рядом сидит какой-то любопытный хер и косится в мои записи. Думаю, по его выражению лица я определю, хорошо ли получается, и тогда решу, надо ли переписывать. Сосредоточься, мужик, это вопрос жизни и смерти. Итак, дубль первый. Возможно сегодня, Лу, когда ты читаешь это, мы с тобой не разговариваем. Такое возможно. Я знаю, что если это так — значит это было только твое желание. Но ты передумаешь. Прошу, напиши мне сразу, как только захочешь. В любое время. Не сомневайся, я этого жду. Помнишь свой первый дневник? Самая потрепанная тетрадь из коробки, в ней твои ранние воспоминания обо мне. Иногда настоящие, а иногда — давай уж честно — не совсем. Но все они удивительные для меня. И волнующие. Когда я прочел, мое сердце разбилось на миллион тысяч осколков. Несколько раз. Будет справедливо, если я признаюсь, что плакал. А еще смеялся себе под нос, как придурок, и не мог поверить своим глазам. Местами было так стыдно, что я не мог читать, но и оторваться тоже не мог. И столько же эта тетрадка подарила мне тепла, ностальгии и настоящей любви. Ее больше всего. А любовь, когда тебе дают ее так много — нужно возвращать. Я решил последовать твоему примеру. Хочу записать свои первые воспоминания о тебе. Наши первые общие приключения, какими их помню я. Но так как мне двадцать семь, а не двенадцать, обещаю не делать себе поблажек и ничего не приукрашивать. Только шокирующая правда. Если начать с самого начала… Не знаю, в курсе ли ты, но я был страшно недоволен именем, которое для тебя выбрали. Оно напыщенное и дурацкое. Я не хотел, чтобы мою сестру звали Луиза. Какая на хер Луиза, когда кругом Алисы, Оливии и Сары? Двухтысячный на дворе. Я честно объявил Эльзе и Ларсу, что собираюсь придумать для тебя другое. Эльза тогда расхохоталась до слез. Ларс улыбнулся и объяснил, что так звали его бабушку. А мои родители были невероятно смущены. Но несмотря на выговор, который я схлопотал от них вечером, от своей идеи я не отказался. Адам меня не поддержал, но и не отговаривал. Он просто очень хотел брата. И к моменту твоего рождения все еще не смирился. Ларс взял его с собой, чтобы вместе забрать вас с Эльзой из роддома. Все Скарсгорды, включая меня, ждали у вас. Я был очень взволнован. Твой отец появился в прихожей со здоровенным свертком — с тобой. Я обратил внимание, что Адам глаз с тебя не сводит и каждую секунду трогает одеяло, в которое ты завернута. А потом все окружили тебя, и мне пришлось прокладывать себе дорогу локтями. И я бы прорвался, если бы не он. Адам чуть не сшиб меня с ног — налетел с объятиями. Ему было четырнадцать, он уже был лось, а я в свои десять едва доставал ему до плеча. Я думал, что твой брат меня задушит. Он похлопал меня по спине так нежно, что я собирался всыпать ему в ответ. Все вокруг сюсюкали и умилялись, ты плакала очень громко, но он еще громче. «Самый красивый ребенок на свете», — так он мне сказал. Эльза и Ларс на радостях позволили мне тебя подержать. Я действительно был мелкий и тощий, но чтобы ты представляла, насколько все за тебя боялись… Четверо мужиков: папа, Ларс, Густаф и Сам страховали тебя снизу в восемь рук. Я даже не понял, весишь ли ты вообще хоть что-нибудь. Ты не была самым красивым ребенком на свете, Лу. Во всяком случае тогда я этого не заметил. Все спорили, на кого ты больше похожа, но вообще-то ты была похожа на старого гнома. У тебя была огромная голова и хомячьи щеки. Ты все время плакала и почти не открывала глаз, зато никогда не закрывала рот. У тебя не было зубов, но было примерно пятнадцать-двадцать светлых волос на самой макушке. Вальтер, кстати, выглядел точно так же в младенчестве. Я назвал тебя Лулу. Именно я. ЛУиза ЛУндгрен. Это ведь лучше, чем МАЛЫШКА-ЛУИЗА, как тебя поначалу звали мама с папой? А уж со временем они бы наверняка стали сокращать это до Иззи или Луи, так что… Да. «Лулу» быстро прижилось. Может, через недельку или две, но даже твои родители стали звать тебя так и никак иначе. Не могу сказать, что в первые месяцы твоей жизни мы часто виделись. Когда я приходил, тебя обычно кормили или укладывали спать. Но каждый раз, когда мне все-таки удавалось на тебя взглянуть, ты выглядела чуть-чуть по-другому. С каждым днем ты превращалась в действительно милую малышку. И я был в курсе всего, что с тобой происходит, даже если не хотел подробностей — Адама было не заткнуть. Твой первый мидсоммар. Вся семья, как обычно, собралась за городом. Тебе было около полугода, ты уже вовсю ползала, но нам с Эйей не разрешили пустить тебя поползать по траве. Так что все по очереди держали тебя на руках. Вот тогда мы с тобой вдоволь пообщались. Что бы я ни показал тебе — веточку, кусок сыра или червяка — ты все тянула в рот. Что бы я ни рассказал, ты страшно удивлялась и таращилась на меня круглыми глазищами. Какие бы рожи ни корчил, ты угорала с самым заразительным «ыыыыыы» какое я слышал. Но окончательно ты завоевала мое сердце, когда я показал тебе примитивный фокус с отрыванием пальца. Итак, я «оторвал» себе большой палец и ждал, что ты засмеешься, но ты просто сидела целую вечность, смотрела на мою руку, и в конце концов решила, что мне должно быть больно. Ну или подумала что с четырьмя пальцами на руке я слишком страшный. У тебя задрожала нижняя губа и глаза наполнились слезами. Я чуть не умер. Ты просто не можешь себе представить. Ты абсолютно точно завоевала меня в тот момент. А потом ты разревелась, Эльза тебя забрала и никак не могла успокоить, сколько бы я ни махал тебе пятерней — смотри, мол, палец на месте, все хорошо. Вот так мы с тобой стали приятелями. Я и ты — мой тогда еще маленький, щекастый друг. Когда ты научилась ходить и говорить, все уже и так знали, кто в семье твой любимчик. Я задирал нос, потому что мог успокоить или рассмешить тебя за секунду. Я мог даже заставить тебя поесть — правда, для этого мне тоже приходилось есть кашу. Попробуй понять, что я чувствовал в то время, и что смог, как и ты, пронести через годы. Мы с Эйей росли одновременно. Я не помню ее в раннем детстве. Полтора года разницы — это ничто. Конечно я настаивал, что я старший, и требовал, чтобы она меня слушалась. Но Эйя просто ржала надо мной, а порой мы могли и подраться. Ну это же Эйя. Так что, строго говоря, впервые я почувствовал себя старшим братом только когда родился Вальтер. Я просто обожал его мелким, и обожаю сейчас, — не говори ему, я ведь никому не выдаю твои секреты — но и тут совсем не так, как было с тобой. Ты девочка. Малышка. Десять лет разницы между нами. И ты очевидно выделяла меня среди других братьев. Так что вся моя любовь, вся потребность защищать и чему-то учить — развернулась в полную силу именно благодаря тебе. Ты постоянно таскалась за нами с Адамом, и мне никогда это не надоедало. Мне нравилось играть с тобой и когда мне было шестнадцать, и когда было восемнадцать, и даже когда было двадцать — мне не бывало с тобой скучно. Поэтому представь, каким шоком для меня стало все что я прочел в твоем дневнике. Мне бы и в голову не пришло, что ты могла страдать и плакать из-за меня. И уж конечно я никак не мог подумать, что ты когда-нибудь вообразишь, будто кого-нибудь я могу полюбить сильнее. Подумай сейчас, вот просто подумай: как такое возможно? Как это вообще сопоставимо? Да, я много влюблялся. А влюбляюсь я, обычно, как кретин — слепо. Мне и разбивали сердце, и обламывали рога — и поделом, потому что я рос наглым, высокомерным, агрессивным козлом. Но с тобой я всегда был ласковым щенком, разве не так? Я был твоим пони. Твоим любимым старшим братом. А ты была моей обожаемой куколкой. Помнишь, что я сказал тебе тем утром, когда ты выставила меня из дома? «Ради тебя я лег бы под поезд не задумываясь». Вот так сильно я тебя люблю, Лу. Я бы никогда в жизни намеренно не причинил тебе боль. Никогда бы тебя не обидел и не бросил. Мы были и остаемся семьей, понимаешь? Ни одна из тех, кому ты так старалась не завидовать, похвастаться этим не может. Но я забегаю вперед. Давай-ка вернемся к тому времени, когда ты впервые решила, что наши отношения пора бы вывести на другой уровень…» Срочно ищу куда могу высморкаться, потому что терпеть и шмыгать носом становится проблематично. Я уже не могу реветь тихо, и нет-нет, да и подвываю в голос. Мне просто нечем дышать. Тру опухшие глаза, задираю голову к потолку и убеждаю себя сделать коротенький перерыв. Хотя бы постоять под душем немного. Я еще не закончила читать, и кто знает, что там еще ждет меня дальше. Завтра мне опять предстоит сделать вид, будто все у меня отлично. А Адаму опять предстоит сделать вид, будто он мне верит.