Драбблы по Космоолухам

— Они не разумны. И им приказано не вести запись. Считай, что мы здесь одни, — говорит Джек. Его голос ровный, обыденный. С тех пор, как Эльвира улетела в свой круиз, вся мощь кухни ОЗК в его распоряжении. Он пропадает там утрами, днями и вечерами. Женька совсем его не видит. И когда обида перевешивает здравый смысл и наконец прорывается в разговоре обвинениям, ведь ему нужно, у них ведь договорённость, то Джек предлагает это. Совместить приятное с полезным. Женька приходит, и ему не по себе, потому что кругом все эти неразумные киборги. — Раздевайся, — говорит Джек, — и сразу вставай на четвереньки вон туда. Вон туда — это на кухонный стол, где уже расстелена клеёнка, лежит кляп и какая-то кухонная утварь. — Ёпт, да ты с ума сошёл?! — возмущается Женька. О прилюдном обнажении у них никогда и речи не шло. — Я, между прочим, на работе. И ты меня от неё отрываешь, — выговаривает ему Джек непривычно грубо. — Если не хочешь, то иди, — он мотает головой к выходу. Тот даже не заперт! В подвал может спуститься кто угодно. Да, сейчас поздний вечер, вряд ли кому-то понадобится что-то на кухне, и всё-таки... — А если остаёшься, то слушайся. И никаких ругательств при мне, — он тянет руку и несильно хлопает Женьку по губам. Джек сам на себя не похож, он жёсткий, безразличный, но Женька знает, как пробудить его интерес. Ему сказали. Что ж. Он снимает с себя всё до последней нитки и аккуратно складывает одежду стопкой на дальний край столешницы. Неловко заползает на клеёнку и становится туда, как было сказано, опираясь на локти и колени. Рука опускается на его поясницу, и он вздрагивает. — Сегодня не будем завязывать тебе глаза, — говорит Джек. В его собственных танцуют бесята. — Смотри на здоровье. Повинуясь взмаху его руки, Женька смотрит вперёд и видит своё отражение в хромированном фартуке, что облицовывает стены кухни. Зрелище унизительное: он на карачках с голым задом, взрослый мужик с мускулатурой и коротким ёжиком волос. Что в нём находит Джек, он не понимает до сих пор, но тем не менее... В поле зрения попадает один из неразумных киборгов, он несёт стопку посуды к посудомойке. Женька вздрагивает. Кажется, киборг смотрит на него в отражении. Но Женька остаётся на месте. Только потому, что Джек так сказал. Несмотря на то, что ситуация унизительней некуда, это совершенно не возбуждает, и член Женьки вялый, бесполезно болтается между ног. — Завтра день выпуска сразу у троих, — между тем сообщает Джек. — По традиции ОЗК, каждому полагается торт, а всем остальным — пирог. Поэтому сегодня пришлось вкалывать до поздней ночи. Хорошо, что я киборг, правда, Жень? Времени на сон требуется меньше. — Он перемещает руку ближе к зажатым ягодицам и легко проводит между ними ладонью. Женька чисто вымыт, практически отдраен мочалкой; чем больше он нервничает, тем сильнее и дольше трёт кожу. Впервые эту компульсию заметил Джек ещё на Эдеме. Сорваться оказалось так легко. Как только они нашли труп той бедной девушки, руки Женьки сделались стёрты до красноты от частого мытья. С тех пор Джек старается следить за тем, чтобы Женька больше не срывался. Вовремя… отвлекает. — Тебя же не нужно привязывать? Ты не пошевелишься, пока я не разрешу? — сладким голосом уточняет Джек, и Женька знает: да, теперь он будет стоять тут на коленях монолитом, что бы ни случилось. — А?! — спрашивает Джек, прихлопнув по одной из половинок его задницы. — Не слышу! — Д-да, — отвечает Женька. Когда Джек спрашивает, нужно отвечать. — Молодец, — хвалит он, с усилием поглаживая только что прихлопнутую кожу, разгоняя в ней кровь. — Знаешь, я тут с самого обеда кручусь. По восемь коржей на каждый торт, слоёное тесто, два вида крема, заварной и масляный. Заварной внутрь, масляный — для украшения. Причём, в часть крема пришлось добавлять зелёный краситель, чтобы сделать листья, и сок от свёклы для розочек. Масляный у меня ещё остался. Думаю, тебе понравится, — пока Джек углубляется в рассказ о кремах и тортах, он поглаживает Женьке яйца, и это почти приятно. А если опустить голову вниз, зацепившись взглядом за мелкий ромбический орнамент клеёнки, то можно забыть о том, что кругом киборги: те двигаются тихо и экономно, почти не шумят. Джек кладёт перед Женькой одноразовый кондитерский мешок, тот наполовину пуст, и у него длинная пластиковая насадка. — Вот, смотри. Когда делал, то думал о тебе, — говорит Джек, и Женьке дурно, потому что он уже знает, что будет дальше. Насадка проникает с некоторым усилием, потому что из-за постоянной занятости Джека на кухне у них давно ничего не было. Джеку приходится сперва размазать немного крема по коже, прежде чем вставить холодный пластик внутрь. Должно быть, крем хранился в холодильнике. Женька чувствует, как стынет всё внутри, и стонет сквозь сжатые зубы. Неужели Джек выдавит в него всё? В мешке не меньше полулитра! Мимо проходит киборг с жёлтой эмблемой на рукаве, тот же самый с посудой или другой, Женька не понимает. Он охает, сжимается на наконечнике, и Джек сзади посмеивается, треплет его по заднице. — Неужели тебя это так задевает? — говорит он и проникает пальцами внутрь, одновременно с наконечником, растягивает. — Расслабься! «Неужели», ах ты, с-с-сволочь! Женька скрипит зубами, но старается подчиниться. Никаких ругательств, он помнит. Мышцы поддаются неохотно. Крем медленно нагревается от тепла его задницы и становится более жидким. Наконечник выходит из его нутра с тихим «хлюп», или Женьке так кажется. Часть крема тут же оказывается снаружи, но ему ведь сказано не сжиматься! Женька стискивает пальцы в кулаки, чувствуя прохладную массу на своих яйцах, та сползает по коже вниз и хлопается на клеёнку. — Знаешь, нам тут недавно свежий урожай моркови привезли из посёлка, — говорит тем временем Джек. — Я позволил себе отложить самые выдающиеся экземпляры. А то ты в себе всё не удержишь. Он стоит позади его спины, и Женька может видеть только его ногу, локти и склонённую голову. По ощущениям, экземпляр местной агропромышленности поливали усилителями роста. Забыв о своём обещании не двигаться, Женька старается отодвинуться, но Джек хлопает его по ягодице и не менее хлёстко голосом приказывает: — Стоять! Корнеплод проникает и проникает, расширяя мышцы. — А-а-а!! — не выносит Женька, когда тот вдруг подаётся назад, вытягиваясь из его тела, кажется, вместе с кишечником. Вытянув до конца, Джек опять вталкивает, теперь уже с большей силой и быстрее. Его трахают морковкой! — Ах! — Женька ненавидит себя за эти, как ему кажется, бабские стоны, недостойные настоящего мужика. Джек об этом прекрасно осведомлён. Наконец морковь плотно закупоривает вход, и у Женьки появляется другой страх: а вдруг та исчезнет внутри целиком, кто и как её будет доставать? Он судорожно сжимает корнеплод своей нервно трепещущей задницей. Джек посмеивается и начинает вращать его вверх-вниз, и каждое вниз плотно давит Женьке на простату, между прочим, а ещё задница вся заполнена, и в ней уже прогревшийся крем, и лучше не думать о том, как потом после этой игры придётся вымывать из себя эту штуку! — Ну что, — говорит Джек, наигравшись с морковкой, — пора переходить к следующему пункту нашего меню. Кстати, Жень. Если будешь дёргаться, я попрошу ребят тебя подержать. Они с радостью выполнят любой мой приказ. Женька тут же вспоминает, как Джек сам, заломив ему руку за спину, первый раз держал его в Эдемском лесу, пока браконьер свежевал подстреленного кабана. Воспоминание красной нитью прошивает его мозг, Женьке и хочется ощутить ту же силу ещё раз, и одновременно он чувствует отторжение, представляя, что его коснутся чужие руки неразумных кукол. Но внезапно ягодицу обжигает хлёстким ударом, и все мысли из головы Женьки вылетают. Остаётся только «не шевелись, замри». А ещё Джек говорит: честно, ничего не скрывая, и кажется, что он недоволен, так что за его голос зацепиться проще, чем за пустоту в собственной дурной башке. — Я ведь никогда не забываю о тебе, Жень, — говорит Джек, и шлёпает снова и снова, начиная охаживать его ладонью то сильнее, то слабее, но каждый раз звучно и хлёстко. — Стараюсь оказать внимание при любой возможности! Но на кухне всегда столько дел! Мне доверили кормление стольких людей и киборгов! Это ответственная и важная работа! Ты должен со вниманием относиться к ней! Что надо сказать? — внезапно он замирает, а Женькина задница уже вся полыхает. — Не слышу? — ещё один смачный шлепок, эхом разнёсшийся по кухонному залу. — Прости! — глухо говорит Женька. Он утыкается головой в согнутые в локтях руки, а задница его приподнята к потолку. Бёдра напряжены, дрожат. Задницу печёт. Клятая морковка! — Наконец-то ты, кажется, начал понимать, — говорит Джек, возможно, чуть переигрывая, но тут же задевает морковь, шевелит ею, вдавливая в выставленный Женькин зад глубже, и вот это движение уже настоящее, не притворное. — Но одного «прости» мало. — Джек меняет руку, и теперь ударом обжигает с другой стороны. Громко и резко. Женька на мгновение поднимает голову и замечает пару киборгов в чёрном, стоящих позади Джека. Ещё и эти! На минуту Женька почти о них забыл. Но они смотрят, точно смотрят! Джек, поставив одно колено на столешницу, самозабвенно работает ладонью. С его наноимплантатами нет нужды в специальным хлыстах и стеках, Женьке больно и так; бьёт Джек сильно, ритмично. — Прости меня, прости, я не мог... — Женька честно пытается говорить, но шлепки сбивают, он срывается, забывает слова, начинает вскрикивать. — Ты не представляешь, Жень, каково мне! — жалуется Джек. — Я просто разрываюсь! Помогать тебе в лесу! — шлепок — Готовить здесь! — шлепок — Следить за всем! — шлепок. Задница вопиёт, Женьке хочется сжаться в компактный комок, но он всего лишь утыкается лбом в предплечья и тихо подвывает, подрагивая. — Прос… ти-и, — через силу выталкивает он. Униженно молит. Сколько здесь притворства, а сколько искренности, даже не хочется и разбираться. Слова выскакивают из него сами. Словно совсем вошёл в раж, вместо прощения Джек хватает его за член горячей от порки ладонью и с силой сжимает у корня, от другой руки достаётся яйцам; их чуть ли не перекручивает. Женька громко орёт. — Да ладно, не ври, тебе это нравится, — шёлково говорит Джек, и в его голосе даже слышится улыбка. — Ты ж сейчас тут у меня кончишь, Жень, а я пока не хочу, чтоб ты кончал. Он удивлённо смотрит под себя и видит, что Джек как всегда прав: в кулаке чужой руки его член большой и эрегированный, победно блестит гладкой покрасневшей головкой. — О-о-ё-опт... — цедит Женька и тут же дёргается от болезненного рывка. — Что я говорил про ругательства? — сожалеюще говорит Джек. — Ты совсем мои просьбы ни во что не ставишь! А я разве многого прошу?! — и после этого обвинения Джек перекручивает его яйца совсем. Боль такая, что Женька почти срывается со стола; совсем — никак, ведь его держат за самое ценное, но клеёнка под ним сбивается, на пол что-то валится. Повинуясь молчаливому приказу Джека, не иначе, один из неразумных киборгов проходит вперёд и поднимает с пола кляп. Это просто связанная в несколько узлов верёвка. — Жень, нам придётся это сделать. Давай, — говорит Джек, и Женька, справившись с дыханием, раскрывает рот. Комок узлов шёлковой верёвки давит на язык и растягивает губы, теперь можно вцепляться в волокна зубами, что почти сразу Женька и делает, когда Джек опять принимается раскачивать импровизированную пробку, то не полностью вынимая её, то загоняя обратно. Там всё хлюпает, и Женьке теперь кажется, что он бы мог принять гораздо больше, чем вставляет в него Джек. Но тот всего лишь старается почаще задевать простату, отчего Женька корчится и вздрагивает и только сильнее сжимает зубы. — Ну что, с морковью мы закончили, — наконец говорит Джек, вдоволь наигравшись с означенным продуктом. — Жень, хочешь теперь баклажан? Думаю, теперь в тебя поместится. — Джек кладёт под нос Женьки тёмно-сиреневый плод: тот слегка изогнутый, глянцевито поблескивающий шкуркой и очень-очень толстый. Женька издаёт резкий несогласный возглас. — Вот скажи мне, как ты вообще жил со своей похотливой задницей до того, как я у тебя появился? — будто не слыша его, продолжает говорить Джек унизительные вещи. — Наверное, не слезал с кабачков и огурцов, я прав? — Женька гневно мычит. Пока Джек не появился, он даже дрочил редко, не то что вот это всё. Но Джеку нужно говорить унизительные вещи, а Женьке нужно их слушать. — Не ври, — говорит Джек. — Ты же знаешь, что за ложь я могу наказать тебя ещё! — и с этими словами он забирает баклажан. Женька всхлипывает и пытается сказать: «Джек, не надо». Он правда не хочет. Они такого ещё не делали, и ему это не нравится. Но, тем не менее, он стоит на коленках, он послушен и полон стыда. Вот что ему нравится: унижение. — Да ты просто похотливая шлюшка, Жень, — говорит Джек. — Шлюха с голодной дыркой, — он нажимает на эту самую дырку, и та с готовностью проминается под пальцами. Что-то даже вытекает из неё наружу и скользит струйкой вниз по бедру. — А крем-то уже расслоился из-за тепла, — задумчиво констатирует Джек и жизнерадостным тоном добавляет: — Ну что, Жень, решай, баклажан или десять ударов по яйцам? Омлет, конечно, не получится, но... Джек часто его бьёт, щиплет, царапает, всегда соизмеряя силу, и это кажется Женьке меньшим злом. — Баклажан? — уточняет Джек, и Женька отрицательно мотает головой так активно, что концы кляпа, завязанного на затылке, хлещут его по щекам. — Я понял, — и Джек отшвыривает овощ к остальным в ящик, что стоит на соседнем столе, а в руки берёт мягкую силиконовую лопаточку, которой наверняка ещё недавно помешивал крем в кастрюльке с толстым дном. При мысли о креме Женька чувствует, как некомфортно у него в заднице: мокро, заполнено и всё дрожит. Он сжимается, и Джек тут же кладёт пальцы на его стиснутое очко, поглаживая и втирая масло. — Потерпи, Жень. Скоро мы её вытащим, — обещает он, явно имея в виду морковку. Но из него ведь потечёт тут же, и это поистине ужасно! Однако, обманчиво ласковое обращение делает своё дело, и Женька расслабляется под пальцами Джека, благодарный за временную передышку. Хлёсткий удар прямо по яйцам обжигает так, что Женька взвизгивает и вскидывается. Джек тут же нажимает локтем ему на спину, заставляя опуститься обратно на четыре точки. — Так надо, Жень, — произносит он ласково, и от следующего удара хочется рыдать, Женька и сам понимает, что боль нужна, что потом станет легче. Джек хлещет его снова, и Женька всё-таки не справляется, его горло напрягается от крика. Джек длит его агонию, ласково поглаживая кожу и массируя, перекатывая в пальцах нежные и тяжёлые яички. — Потерпи, Жень, — просит он спустя минуту, размахивается и шлёпает его снова. Женька стискивает клеёнку кулаками, сминает её под собой, перетирает в зубах верёвку. Он замечает своё отражение: покрасневшее от натуги лицо, перетянутый врезавшейся верёвкой рот. Очередной взрыв в яйцах заставляет его зажмуриться и захныкать. Колени у него дрожат, уже затекли от долгого стояния на жёстком. Член висит вялым куском бесполезной плоти. — Молодец, половина уже позади, — говорит Джек, и Женька, не сдержавшись, начинает молча плакать. Слёзы просто сами льются из его глаз. Он не сможет, не выдержит ещё. Из горла прорывается жалкий скулёж, но Женьке почти не стыдно за свою слабость. Может, лучше было бы баклажаном? Он позволяет рыданию проявиться в голосе. — Ну-ну, — говорит Джек, судя по голосу, он доволен и вовсе не собирается всерьёз утешать. Он так и не выходит из-за его спины. Женька чувствует только движение рук. Одна ложится на горящие от порки ягодицы, другая отводит вялый сморщенный член назад. Потом тот погружается целиком во что-то горячее и влажное. Это Джек; берёт его ртом и сосёт, дотягиваясь губами до истерзанной им же мошонки. Не эрегированный член сосать легко, но Джек продолжает, даже когда Женька чувствует пульсацию и тянущее чувство эрекции. Вот он упирается членом Джеку в горло, но его по-прежнему полируют языком и глоткой, туда-сюда, это безостановочное скольжение длится бесконечно долго, и наконец слёзы Женьки прекращаются сами собой. Теперь он моляще стонет, чтобы Джек сосал сильнее, брал глубже, сжимал пальцами жёстче, иначе так он никогда не кончит, минет больше дразнит, чем даёт возможность реально кончить. — Ты из-за крема сладкий, — довольно говорит Джек, наконец вынимая его изо рта. — Но ты не забыл, что у нас ещё пять ударов? — он продолжает надрачивать член рукой, и Женька кивает. Он готов, хотя вряд ли можно быть до конца готовому к этому. Джек одной рукой не прекращает его гладить, а второй опять берёт силиконовую лопатку и — бьёт! Женька со всхлипом выдыхает, давясь слюной. Адски больно! Рука на члене не прекращает своего движения. Ещё шлепок! Женька вздрагивает задницей и бёдрами и вскрикивает, но Джек тянет его за член, крепко сжимая пальцы. — А ну, встал, как было! — командует он. — И сделай ноги шире. Очередной удар попадает не совсем по яйцам, лопатка хлещет и задевает нежную кожу возле очка. Женька, только-только расставивший ноги, вновь поджимается, стискивая толстый стержень морковки внутри, и взвизгивает натуральной свиньёй. — Ха, — говорит Джек и продолжает терзать его член ладонью, поэтому, несмотря на боль, у Женьки всё ещё стоит. Высохшие было слёзы возобновляются. Следующий удар — простой и даже не сильный, но Женька чувствует себя обречённым, потому что впереди ещё один, а дальше Джек придумает что-нибудь новое, потому что знает, как заставить его рыдать сильнее. — Последний раз, — говорит Джек. — Приготовься, Жень, я серьёзно тебе говорю, придётся потерпеть. Он задерживает дыхание; из-за слёз у него начались сопли. — Нет, Жень, ты должен дышать, — говорит вдруг Джек. — Давай, не останавливайся. Продолжай дышать. Он шмыгает носом, начинает вдыхать и выдыхать шумно и глубоко. И на очередном выдохе Джек бьёт его, попадая по яйцам и члену одновременно. Женька кричит, и верёвка почти не скрывает его громкого вымученного «А-а-а-а». Он падает грудью на столешницу, потому что колени и локти у него подламываются. Его трясёт. Он скулит, сжимаясь и давясь слезами и соплями. Джек гладит его по голове, перебирая короткие волосы. — Молодец, — говорит он. — Хорошо. — Он хвалит Женьку, будто послушную собаку. Под ложечкой тянет из-за унижения и приступа потаённого удовлетворения. Женька начинает чувствовать себя, как надо. — Ну всё, полежали — и давай обратно, мы ещё не закончили, — говорит Джек спустя пару минут. «Джек», — хочет позвать его Женька, но получается только «Гм-м-м», и его самым преступным образом игнорируют. — Я же обещал, что вытащу из тебя морковь, — напоминает Джек. — А то она уже так глубоко... — наверное, выбранный Джеком корнеплод действительно какой-то бесконечный, потому что, по ощущениям, Женька растянут им до небывалой ширины, а самый конец уже давно давит ему где-то внутри живота. Джек берётся за него и начинает двигать внутрь и наружу короткими провокационными толчками. От каждого Женьку продирает, потому что член стоит, и простату уже тоже достаточно раздразнили. — Не зажимайся, — говорит Джек, — хочу увидеть твою дырочку, — продолжает он, не прекращая толчков, — тут на входе всё так блестит, — сообщает он горделиво, будто это его личное достижение. — Расслабь задницу, я сказал! — вдруг он повышает голос, хлопая Женьку по этой самой многострадальной заднице. От такого хочется лишь поджаться сильнее, но Женька преодолевает себя, расставив колени шире и поелозив при этом задницей по твёрдому корнеплоду, прогибается в пояснице и расслабляет мышцы. Он старается прогнать от себя воспоминания о том, каким большим показался ему кондитерский мешок с кремом. Если этот крем оказался внутри весь, то сейчас из Женьки должно политься фонтаном. Но по коже сочится лишь несколько капель, и ноющие яйца остро ощущают каждый щекотный миллиметр. Джек вынимает морковь окончательно и тут же заменяет её своими пальцами. Сколько их, Женька не может понять, два или три, а может и все четыре? Джек легко вталкивает их в него и вынимает обратно, и вновь вталкивает, заставляя края задницы проминаться внутрь. Женька ахает от этих широких и свободных движений, слышит, как внутри него хлюпает. Он мягкий и податливый, как масло. — Жень, — произносит Джек ласкающе и мягко, и оглаживает его скользкими пальцами по заднице, размазывая по коже всё, что вытекло изнутри. Исхлёстанная плоть очень чувствительная. От прикосновения к яйцам Женька ахает, а когда рукой Джек несколько раз доящими движениями проводит вдоль его члена, так правильно сжимая, что это почти больно, но всё-таки хорошо, Женькино горло начинает вибрировать от долгих протяжных стонов. — Ну что ты распелся, — спрашивает Джек. — Неужели так нравится? Женька «поёт» громче, потому что это действительно охуенно. Он горячий, вибрирующий и почти не чувствует своего тела. — А может, уже хочешь кончить? — прозорливо догадывается Джек, не переставая медленными хлюпающими движениями поглаживать его изнутри и одновременно доить член. Женька издаёт согласный звук, и тогда Джек останавливается и убирает руки. — Сейчас, Жень, — говорит он, вытирая пальцы о бумажное полотенце, что висит на стене в циклобоксе. Потом ставит одно колено позади Женьки прямо на столешницу. — Нагнись немного, — просит он, нажимая на поясницу Женьки сильнее, показывая, докуда надо ещё прогнуться, чтобы получить член. — Сейчас, — обещает он. — Мне нравится, какой ты стал мягкий, — признаётся он, вставляет в него головку и почти сразу одним рывком вталкивается на всю длину. Простату обжигает. — О-о-ох, Же-ень, — выстанывает Джек, замирая в глубине. Он давит там, и Женька сжимается на его члене, стараясь ощутить как можно больше. Джек продолжает говорить. Не стесняется в своих стонах и эпитетах, называет задницу Женьки сладкой дыркой и рассказывает, какая она липкая и жирная. Он вынимает свой член полностью и заново вставляет; невзирая на то, как сильно зажимается Женька, он каждый раз продавливает его сопротивление. Женька начинает подмахивать, сам не замечая когда. Джек пытается пронзить его насквозь, сперва удерживая его под животом и натягивая на себя, а потом хватает рукой за концы верёвочного кляпа и тянет их, заставляя Женьку приподняться на коленях. — Не вздумай дрочить, кончишь только, когда разрешу, — шипит Джек, не справляясь с голосом. Женька напрягает шею, рывки за верёвку растягивают его рот, будто рвут пополам. Он запрокидывает голову и глухо кричит, но в крике нет жалобы или боли, это агония торжества, это удовольствие. Он старается показать Джеку, как всё ему нравится... но кончить всё-таки уже не мешало бы. Джек останавливается, прекращая таранить его задницу, переводит дыхание. — Слушай, Жень, расслабь, — просит Джек, оглаживая его мокрую дырку по краю. Женька с трудом расслабляется, он уже слишком близко, чтобы себя контролировать. Будто словно хочет помочь ему, Джек вставляет внутрь два больших пальца обеих рук и тянет, растягивает кожу на входе в стороны, остальными пальцами обхватывая его задницу. Член теперь ходит в Женьке свободно. И всё равно кажется, что от следующего толчка он кончит. Или от того, что будет после. Он почти теряет равновесие, и только руки Джека, впечатавшиеся в задницу, удерживают его на столе на коленях. Рывки Джека становятся хаотичными: то быстрыми, то медленными, но всегда резкими. Наконец Джек отпускает Женькину задницу, и это хорошо: та и так уже настрадалась за сегодня, — но опять хватается за верёвку, тянет, и Женьке вновь приходится выгибаться назад. Джек говорит ему в самое ухо: — Я сейчас кончу, Жень. Давай вместе со мной. Можно, Жень, слышишь? Уже можно. Давай. Джек берёт его за член и дрочит так, что даже мёртвый бы обкончался. Женькина задница содрогается от финальных толчков, мышцы самопроизвольно сокращаются. Женька хрипит и кончает, пока Джек держит его в руке. Равновесия не удержать, и Женька валится на бок. Джек успевает его поймать, подхватывает и тянет за собой на пол. — Жень, я сейчас, погоди, — суетится Джек, развязывая узел на затылке, вынимает верёвку изо рта. Хлопает дверца, и откуда-то появляется тёплый флисовый плед. Женьку как раз начинает трясти как будто от холода, хотя до этого в кухне была комфортная температура. Джек садится прямо на полу в проходе, опираясь спиной на дверцу шкафчика, втаскивает Женьку к себе на колени и заматывает в плед. Обнимает. Прижимает к груди. Гладит по плечам. Прогоняет непонятный холод прочь. Женька приходит в себя настолько, чтобы прижаться ухом к груди Джека, послушать сердце и вдохнуть запах тела. Глаза открывать не хочется, поэтому он держит их закрытыми. Что-то мелкое и колючее ворочается внутри и твердит: «Взрослый мужик. Расселся. Сопли распустил», но Женька старается себя не слушать. Старается верить только тому, что говорит Джек. А тот твердит, чтобы Женька успокаивался, что всё хорошо, что всё в порядке, что всё нормально. Постепенно начинает сюсюкать, выходя из образа и становясь привычным собой. — Жень, может горячего бульончику? Или чаёк могу заварить. С молочком и мёдом, хочешь? Женька мотает головой и молча целует Джека под ключицей — куда смог дотянуться губами. Потом хрипло спрашивает: — А тебе ещё долго здесь? — Нет, я уже всё. Хочешь в постель? — Да. — Тогда одеваемся и пойдём. Женька поднимается первым и стыдливо придерживает край пледа, но это не нужно. — А где... все? — Так смена уже закончилась. Они спать ушли. Женька кивает и чувствует себя свободнее. Он не ощущает вины или стыда. Джек с ним, рядом, и вдвоём они могут заниматься чем угодно, лишь бы это устраивало их обоих. Хотя... Женька немного нервно косит глазом на овощи, проходя мимо ящиков на соседних столах, и склоняется к мысли, что вряд ли сможет спокойно есть рататуй, который заявлен в меню на завтра. Джек хлопает крышками утилизатора и посудомойки, прячет кляп-верёвку в карман и следует за Женькой. На выходе из столовой выключает свет, погружая зал во тьму, и дальше идёт первым, ведя Женьку за собой, потому что в коридоре горит только тусклое дежурное освещение, которое оставляют на ночь. Крепко держа Джека за руку, Женька думает, что готов так идти всю свою жизнь.