Многоуровневая близость

      Казуми вхожа в великий клан Сакамото, но не чувствует себя его частью.       Она родилась в 1997 — в год Красного Огненного Быка. Если бы она была мальчиком, ее рождение бы праздновали. Но она была лишь девочкой, а девочки не наследовали бизнес и имущество родичей — их выдавали замуж по расчету, и они становились частью другой четы.       Но несколько раз в год все, рождённые в клане Сакамото, без исключения, собирались в семейном поместье основной ветви.       Двадцатилетняя Казуми, все ещё незамужняя усилиями дорогой маман, ехала прямиком из токийского общежития в Киото.       Сложно было сказать, радовалась она, злилась или грустила по поводу предстоящего торжества — рождения наследника, ее троюродного брата. Наверное, все сразу. Мама обеспокоенно хлопотала по дому и писала дочери по триста раз на дню. Она умоляла на празднестве, в первой половине дня, присмотреться к женихам.       Клан Сакамото приглашал только влиятельные семьи. В древности дочери не имели права выбора, но в связи с экспансией женщин по всему миру, ещё в шестидесятые года двадцатого века, их сфера влияния расширилась, и они, по крайней мере, смогли выбирать себе партию.       У Казуми, если бы она была дочерью основной ветви, то есть единокровной сестрой нынешнего наследника, было бы время определиться до окончания школы. Но, поскольку Казуми повезло, она могла летать на воле до двадцати пяти лет.       Но мама все равно беспокоилась, ведь в противном случае ее выдадут замуж насильно, за кого-то, кого она может не знать. Старика. Извращенца. Или просто садиста. Страхи матери не были безосновательными, но Казуми легкомысленно пропускала их мимо ушей как небылицу.       Она ведь… — смешно даже думать об этом, не то что вслух произносить — мечтала встретить соулмейта. Да, в их мире это было редкостью, но ведь это возможно!       Девушки их клана были очарованы легендой о предке, красавице Насумэ, что жила в эпоху Кинсэй; ее родственной душой оказался простой рыбак, и накануне свадьбы она сбежала с ним в горы. Их так и не нашли. Поговаривали, что они совершили самоубийство, чтобы не достаться на растерзание клану Сакамото; поговаривали также, что они прожили долгую жизнь вдали ото всех в бедности, но в счастье.       Казуми верила — в жилах ее бурлила кровь смелого, чистого сердцем предка! Если Насумэ смогла обрести счастье, пусть и уплатив за него большую цену, то и Казуми сможет. Она ничего не боится!       Припарковавшись в гараже покойного отца, Казуми вышла из машины, но не успела зайти в дом, когда матушка бросилась ей на шею со слезами на глазах, рассматривая ее лицо, трогая щеки и проговаривая:       — Эх ты, что я тебе говорила? Совсем не питаешься у себя в Токио! Вон какие круги под глазами! Высыпаться надо! Ох, надо было образование полегче получать, а ты на экономиста замахнулась!       Мама, воспитанная в лучших патриархальных традициях, была излишне консервативна. Но Казуми на нее не обижалась. Это дело привычки. Она лишь взяла руки матери в свои и улыбнулась:       — И я рада тебя видеть, мам, — Казуми пристроила туфли на низком каблуке на обувницу и прошла в кухню, а мама, оглянувшись по сторонам, бесшумно юркнула следом. — А есть что перекусить? Я до самого Киото ничего не ела.       Мама хитро прищурилась.       — И что, даже не останавливалась в своих забегаловках дурацких?       — Нет, мам! — Казуми бесцеремонно проникла в холодильник, взяла питьевой йогурт и сделала пару жадных глотков. Вытерла уголок рта и посмотрела на маму с озорным ребяческим лукавством: — Давила на газ и нарушала дорожные правила, лишь бы скорее дома очутиться.       Мама закатила глаза и, простирая к небу руки, спросила, за что ей все это. Казуми добродушно рассмеялась. Мужчины в их клане были лояльнее к выходкам дочерей, чем матери. Воспитанные в правилах прошлых лет, они не знали, как проявлять любовь не строгостью и критикой, а добротой и лаской.       Папа, когда был жив, многое спускал Казуми с рук. Он возил ее на цирковые представления, наедался с ней до отвала в ресторанах сомнительного качества и угождал ее мелочным капризам.       Казуми была единственным ребенком родителей, и каждый из них берег ее по-своему: папа баловал, а мама боялась, что Казуми вырастет в эдакую современную фифу, поэтому компенсировала вседозволенную любовь отца жёсткими рамками.       Казуми не выросла фифой. Она любила отчий дом, почитала свой клан, но была оторвана от него с самого рождения. Несмотря на то, что она выросла бок о бок с тогдашним наследником, Игараши, она чувствовала себя чужой среди своих. С ее мнением никто не считался.       Игараши несколько лет назад разбился в машине. Других прямых потомков мужского пола у главы клана не было, поэтому его немолодой жене пришлось родить в пятый раз — и эти роды она не пережила.       Казуми думала, это слишком жестоко, но таковы правила игры. Иногда она гордилась своим древним аристократическим родом, но в моменты, такие, как смерть тётушки, она ненавидела обычаи, обязывающие обзавестись наследником. Бесплодных женщин и импотентных мужчин с позором выгоняли по достижению совершеннолетия. Буквально выбрасывали в мир за ненадобностью. Как мусор.       Гнёт переживаний естественным образом вызвал у Казуми слёзы. Она отвернулась и включила кран, сделав вид, что умывает руки, но мама заметила ее подрагивающие плечи и обняла со спины.       — Ты чего, дурёха, хнычешь?       Казуми от нежности прикосновения вздрогнула и разрыдалась в голос, приникнув к материнской груди. Ее сердце разрывалось от обиды, боли и несправедливости. Тетушка Мей была такой кроткой, доброй женщиной. Она могла бы быть долгожительницей, если бы не смерть сына!       «Игараши, ну почему ты умер? — Крик, раздающийся в голове, выжигал в мозгу Казуми дорожку воспоминаний. — Почему?!»       Рождение, новый год, похороны и день основания клана — вот четыре праздника, на которых ежегодно собиралось все семейство Сакамото. Казуми вспомнились похороны Игараши. В памяти отчетливо всплыло бледное лицо тётушки Мей. Возможно, погубили ее не роды, а смерть Игараши? Она потеряла двух сыновей в младенчестве и думала, что после кончины супруга наследник возьмёт бразды правления в свои руки.       Игараши был достойным человеком. Надежным. Он не кутил, несмотря на то, что был холост, чтобы не позорить честь своей семьи. Он с уважением относился к каждому.       Для Казуми его образ был свят. Одна беда — характером он пошел в мягкую, податливую матушку, но Казуми верила, что мирские невзгоды закалят его, и он поведет доверенное ему наследие по пути процветания.       Уже не поведет.       — Я просто вспомнила Игараши… — вкрадчиво, словно оправдываясь, поведала Казуми — голос ее был сиплым от удушающих слез, приглушённым в ткани материнских одежд. Она сказала правду лишь отчасти. Отправной точкой ее скорби стала тетушка Мей.       — Он в лучшем мире, — заверила мама, гладя по волосам.       — Нет, я соврала тебе! — Казуми оттолкнула мать с неожиданным для самой себя вызовом. В глазах ее плескалась ярость первозданная. — Я тоскую по тётушке Мей.       — И она там же, где Игараши.       — Мама, она не заслужила такой смерти.       Пощёчина была неожиданной, а оттого и хлесткой. Невыплаканные слезы застыли в глазах. Время замерло. Казуми шокированно распахнула глаза, не чувствуя боли. Мама не била ее уже очень давно.       — Следи за словами, — мама сказала это жёстко, с укором, но без ненависти, что принесло Казуми подобие облегчения. — Если ты уважала тётушку Мей, значит, ты должна ею гордиться, как гордимся все мы. Она умерла, выполнив свой долг.       Казуми почти успокоилась, но при слове «умерла» к ней вернулись прежние чувства, напомнив о реальности.       — Но это было так жестоко — принуждать ее рожать! Она могла прожить сто лет.       Мама обеспокоенно приложила руку ко лбу дочери. Казуми вздрогнула, ожидая очередной пощечины — на этот раз, чтобы привести ее в чувство. Удара не последовало.       — Девочка моя, у тебя, кажется, просто расстроены нервы и тебе надо кого-то пожалеть. Зуб даю — это все из-за твоих экзаменов. Как сдала, кстати? Может, провалилась?       Казуми выдохнула с облегчением. Наконец-то они могут перевести тему!       — Я уж думала, ты не спросишь! На отлично, конечно. Я умею усердно заниматься.       — Рада это слышать, но не рада, что свою энергию ты направляешь не в ту стезю.       Мама после окончания школы вышла замуж и стала домохозяйкой. Такой же судьбы она желала для дочери, потому что другой просто не знала и не признавала.       — Если бы я была мужчиной, клан бы мной гордился, — Казуми обиженно нахохлилась, как воробушек, потому что, несмотря на любовь к семье, она ненавидела выслушивать однотипные наставления из раза в раз.       — Ну, не говори так.       — Ты знаешь, что это правда!       — К чему эти споры? Тебе нужно принять душ и переодеться в кимоно. Я оставила его в твоей комнате на кровати.       — О! Спасибо. Мне поможет Сэцуко?       — Нет, я уже отправила ее домой. Я сама тебе помогу.       — Спасибо, мам! Ты чудо.       Казуми чмокнула маму в щеку и, нарочито насвистывая незамысловатую мелодию, направилась в душ, прихватив с собой зелёное банное полотенце. Она встала под освежающие струи прохладной воды и, прикрыв глаза, позволила телу расслабиться. Когда она закутается в кимоно, будет жарко.       Всё-таки жаль, что Сэцуко, как и всем остальным слугам, в праздники сокращали рабочий день. Было всего десять утра, а празднество начиналось в двенадцать. Казуми бы очень не помешала помощь с ремнем кошихимо.       Мама, какой бы трудолюбивой женщиной не была, уже стара. После того, как отец скончался от инфаркта, ее здоровье подорвалось. Но она в упор отказывалась от помощи по дому. Выполнение многих домашних обязанностей, таких как готовка и уборка, она считала своим долгом. Хотя в этом не было необходимости. Тупое поклонение традициям.       Мама никому, кроме своей дочери, не позволяла приготовить даси и мисо-суп, заварить чай и разлить по кружкам. Ухаживать за гостями — старинный японский обычай: женщина, не сумевшая угодить, считалась плохой хозяйкой. Мама больше всего на свете дорожила репутацией в клане.       В поклонении традициям можно зайти слишком далеко. Довести до абсурда. Чем, казалось, и занимался их клан. Культурная самоидентичность — это неплохо, но у всего должна быть мера.       Так мыслила Казуми, пусть это и было недопустимо. Нехорошо, если кто-то умеет читать мысли — ее бы наказали за дерзость.       — Ты всегда была такой, Казуми, — голос мамы за дверью звучал приглушённо. Пусть это и было неприлично, но она часто позволяла себе вторжение в личные границы. Казуми прощала ей и это.       — Такой — какой?       — Вздорной. Взбалмошной. Ты, наверное, не поверишь, но в твоём возрасте я была такой же. Когда ты родилась, я осознала ответственность и мне пришлось укротить свой нрав. В клане Мураками мне давали больше свободы. Поначалу я не могла смириться с укладом жизни Сакамото и, наверное, если бы не твое рождение, я бы ещё долго сопротивлялась.       — Чтобы ты была бунтаркой? Ни за что не поверю, мам! — хихикая, Казуми выключила душ, намылила голову и закрыла глаза, вслушиваясь в слова матери с каким-то трепетным ожиданием.       — Казуми, возможно, многие вещи я делаю неправильно, но я хочу, чтобы ты знала — я тебя люблю.       Казуми распахнула глаза: шампунь попал ей в глаза, и она тихо шикнула, промывая глаза струёй воды. Мама говорила серьезно. Нет, не так: мама впервые говорила о любви. Казуми поджала губы. Она не знала, что на это ответить, поэтому перевела все в шутку:       — Правду говорят: к старости люди становятся сентиментальными. Мам, если ты сейчас начнешь всхлипывать, мне придется утешать тебя. Знаешь, я тут подумала, а ведь я никогда не видела твоих слез…       — И не дай бог увидишь. Если я плачу — значит конец близок.       — Конец чего?       — Всего.       Эти слова показались Казуми зловещими. Она и не думала, что они пророческие.       Скрип половиц. Мама удалилась на кухню, а Казуми, закончив с мытьём, обтерлась полотенцем и вышла в коридор в одном нижнем белье. Мама предупреждала — не гуляй в неподобающем виде, но Казуми чувствовала себя в безопасности, поэтому не слушалась.       Пройдя в комнату, Казуми обратила внимание на заботливо выглаженный матушкой наряд. Фиолетовое кимоно с красно-золотистым поясом-оби. Окно с деревянной решёткой выходило в сад, и, прежде, чем переодеться, Казуми задвинула перегородку сёдзи. На всякий случай.       Когда она показалась матери, та восторженно заверещала, словно ребенок, и поманила пальцем.       — Ах, ты такая хорошенькая! Садись, сделаю тебе прическу.       — Только давай что-нибудь попроще, ладно?       — Вечно ты скромничаешь, когда не надо, — Казуми села на подушку дзабутон — сзади скрипнул табурет, на котором умостилась мама. Гребнем она ещё раз провела по всей длине дочерних волос. — Помнишь, о чем я тебя просила?       — Да-да… Нужно найти жениха да поскорее, а то гора Фудзи поднимется на воздух и обрушится на Токио.       — Не ёрничай, я тебе серьезно говорю.       — Я, между прочим, тоже.       Оставив глупый спор, Казуми впервые за день рассмотрела себя в зеркале: когда они с матушкой стояли рядом, был заметен контраст их внешности. Мама — типичная представительница клана Мураками: лицо в форме сердца, курносый нос, нежно-голубые волны волос и серые глаза. Казуми пошла в отца. Если бы она позаимствовала материнские черты, ей было бы неловко в клане.       Мама, как и ожидалось, увлеклась: она сделала небрежный нихонгами, не обработанный воском и не украшенный аксессуарами, но, будь у них в расположении больше времени, она бы накрасила дочь как майко в день дебюта.       Закончив, мама посмотрела на настенные часы и с беспокойством приложила руки к горячим щекам.       — Ой, мы опаздываем, как плохо… Давай, детка, возьми чайник, веер и… ах, что же ещё? Память подводит.       — Хризантемы?       — Точно!       Казуми взяла хризантемы в декоративном ведерке, веера и передала маме, а сама поспешно ухватилась за чайник по бокам и обожглась.       — Ну, внимательнее надо быть, — мягкий укор матушки был несколько снисходителен, словно она говорила с неразумным дитя. Казуми обиженно надула щеки, когда матушка отвернулась, и взяла чайник правильно.       «Видел бы император пышность торжества — разозлился бы. Хорошо хоть мы хризантемами кимоно не украшаем».       Казуми с кряхтением и грацией тюленя влезла в новенькие гэта. Как же она ненавидела традиционную обувь. Тяжёлую, неудобную, вечно норовящую соскользнуть со стопы. И пусть Казуми, как гейшу, учили играть на сямисэне, красиво говорить и ходить на гэта, она чувствовала себя настоящей неумехой, когда возвращались в Киото, в родной дом.       В Токио никто не взирал на нее со строгостью будущего мужа. Но в клане каждый приезжий мужчина оценивал ее осанку, умение держать себя, шевелить пальцами, улыбаться. Короче говоря, уметь владеть своим телом — значит владеть своим духом.       Казуми, израненная иглами нервов, и не подозревала, что волнение разрумянило ее щеки. Невольно приоткрытые губы добавили ей очарования. Но ее занимала лишь матушка, идущая впереди.       Когда Казуми была маленькой, она всегда ходила за матушкой на приемы. Спина мамы была такой гордой, ее фигура стройной, а походка медленной, но в то же время уверенной. Что с ней сделали годы? Она прихрамывала, несмотря на то, что ее гэта были на низкой подошве, почти как шлепанцы.       Казуми хотела помочь, но не могла. Против правил, не заработав в клане репутацию своенравной девицы, не пойдешь. Она не стала рисковать. Да и матушка этого благородного порыва души не оценит.       Перейдя небольшой мостик в саду, Казуми с мамой, наконец, добрались до главного дома. Все остальные — лишь ответвления. Судя по болтовне — гости уже собрались. Казуми втянула воздух через рот, насыщая лёгкие и мозг кислородом. У нее начала кружиться голова.       Мама тронула ее за плечо.       — Не переживай так, Казуми. Разольешь чай гостям — и довольно. Ты ведь записалась в кружок, как я тебе и советовала?       Казуми открыла рот, но слова застряли в горле. Тогда она сглотнула комок и просто кивнула. Ее кузина, Масако, была одной из немногих девушек Сакамото, что получила образование. В прошлом году она закончила университет в Осаке и посещала там кружок чайных церемоний. Мама взяла с Казуми обещание, что, если и в ее университете есть такой кружок, она обязана записаться. Так она и сделала.       В чайных церемониях было величие прошлых лет. «Глобализация — зло», — думала Казуми, ведь культура, как бы не обременяла, не должна сгинуть в небытие.       — Сначала предложи сладости, — напомнила матушка.       Казуми вошла в комнату, отведённую для чайных церемоний, низко поклонилась на пороге и предложила каждому гостю поднос со сладостями. Чего там только не было — печенье в виде кошек, зефир, данго и моти. Казуми хотелось перекусить, но ей ещё оставалось разлить чай. Выслушав похвалу, она убралась ко всем чертям.       Живот, как и позвоночник, был напряжен до предела. Казуми так сильно боялась оплошать, что не замечала на себе заинтересованные взгляды.       На веранде она догнала Масако и предложила ей прогуляться по саду. Кузина игриво вскинула брови.       — Избегаешь Хироси? Боишься, что он сделает тебе предложение?       Казуми отвела взгляд. Она действительно избегала Хироси, поскольку боялась повторения инцидента шестилетней давности. Но сегодня он ей ещё не встретился. Она просто так волновалась, что хотела с кем-то поговорить, и паникующий ум подкинул неплохую тему для разговора.       — Не то чтобы боюсь… опасаюсь.       — И правильно делаешь. Черти что у него в голове.       — О чем ты?       — Да странный он в последнее время. Ты же знаешь, что его мучают видения. Ну, он думает, что это видения, а я думаю, что он просто псих. Они участились, и он предрекает клану Сакамото крах. Говорит, нам надо опасаться человека с платиновыми волосами и серьгами ханафуда.       — О, как мило.       — Я же сказала — поехавший. Человек замечает лишь то, что у него на уме, — они помолчали, и Масако, остановившись у пруда, взглянула на Казуми вкрадчиво и как-то заговорщицки, словно они были тайными свидетелями незаконной свадьбы. — Что у тебя на уме, Казуми? Зачем ты позвала меня уединиться? Не для того ведь, чтобы психа Хироси обсуждать.       Казуми выдержала паузу. Зная о любопытстве Масако, она специально мучила ее ожиданием.       — Сегодня мама сказала мне странную вещь. Сказала, что в моем возрасте была своенравной. Ты знаешь об этом что-нибудь? В нашем клане маму всегда уважали. Если бы она проявляла непослушание, о добром отношении к ней можно было бы забыть.       — Ты не очень разбирательна в человеческих взаимоотношениях, уж не в обиду тебе, сестрица. Ты никогда не думала о том, что твой папа — ловкий человек? — Казуми и не ждала, что Масако вывалит ей все сразу, но ее ответ был слишком туманным.       — Хочешь сказать, он прикрывал маму?       — Не то чтобы я могла судить о характере твоих родителей, Казуми. Но мне кажется, ты не очень хорошо их понимаешь.       — Это правда, — глаза Казуми увлажнились, и она вытерла их рукавом кимоно, параллельно отвергая объятия кузины. — Прости, что расклеилась. Просто меня это пугает. Знать людей всю жизнь… и не знать вообще. Может, я и себя не знаю?       — Я расскажу тебе одну историю из прошлого, которая, по-моему, многое говорит о нраве твоей мамы, — Масако чихнула. — Но сначала пройдём в дом, пока у меня сопли не потекли.       Масако была поздним ребенком в семье. В древней Японии это считалось дурным предзнаменованием. Старшие даже хотели избавиться от нее, но мама, тетушка Мей и другие неравнодушные заступились.       Услышав эту историю в первый раз, Казуми и не догадалась о том, сколько усилий пришлось приложить ее матери, чтобы девочку оставили при клане.       Поскольку Масако была недоношенным, слабым ребенком, она была подвержена внешним воздействиям как никто другой. Если кто-то подхватывал вирус — она заражалась тоже. У нее была аллергия на цветение, и чаще всего она старалась проводить время с пользой дома.       Поблагодарив кузину за беседу, Казуми отправилась на поиски матери. Как и ожидалось, она была подле главы. Мама восхищалась спокойным, но властным господином Сакамото — отцом их клана, предводителям. Она всегда была рядом, не отрывала от него собачьи преданных глаз. Иногда Казуми грешно думала, что, предложи кто маме занять место правый руки господина — она бы согласилась. Ее любовь не носила романтический характер — это было поклонение слуги перед величественным, но справедливым хозяином.       Да, Рейджи Сакамото — господин по складу ума. Такие рождаются, чтобы править. Такие, как он, пугали Казуми больше всего. Потому что короли — это существа надмирные. Они стоят над людьми, над чувствами, над условностями.       Настоящие монархи делают выбор в пользу государства, а не своей мелочной прихоти. Они убьют близких, если это потребуется.       При виде господина Рейджи у Казуми подогнулись ноги; она сглотнула ком напряжённого ожидания, шнурки гэта натирали пальцы даже через плотную ткань носков.       Сбилось дыхание, поплыло перед глазами. Когда она поклонилась — все показалось нереальным. Она давила улыбку, но она любила господина — не могла не любить. Он был путеводной звездой их клана.       Мама оторвалась от беседы с ним явно нехотя и посмотрела на дочь исподлобья, почти обиженно. Когда они прошли в общую гостиную, где переговаривались между собой члены разных высокопоставленных кланов, мама высказала недовольство:       — И что тебе от меня понадобилось?       — Я хотела спросить, что здесь делают эти люди. Вон тот мужчина и тот, со шрамом. Я никогда их не видела. Скажи — они ведь не представители кланов?       — Нет, конечно.       — Ну, — Казуми раздражённо подталкивала маму к ответу, — это визит вежливости или нечто большее?       — Не задавай глупых вопросов, Казуми, смешить не будешь. Разве тебе не давали уроки политики? Вежливость — это тоже стратегия.       — Ты не даёшь мне прямых ответов, мам. Приходится смешить. Ты знаешь, что меня интересует.       — Конечно, знаю, — мама взяла с серебряного подноса у проходящей мимо служанки очако и отпила сакэ с таким видом, словно ее сын с позором вернулся в родовое гнездо, сбежав с войны, — ты можешь выйти замуж за мужчину, что присутствует здесь, даже если он не представитель знатного рода. Но я бы тебе не советовала.       — Боишься за репутацию? — ехидно уточнила Казуми.       — Твоя репутация и так сгинула в Дзигоку, когда ты решила получить образование.       — Получить образование — это не податься в шлюхи, мам!       — Казуми! Язык!       — Отрежешь или мне самой откусить?       — Не следовало отцу потакать тебе. Ты выросла грубиянкой.       — Ты хотела сказать — цивилизованной прогрессивной женщиной?       — Цивилизованной прогрессивной шлюхой, — ядовито передразнила мать, и Казуми оставалось лишь подавиться воздухом, потому что матушка крайне редко оправдывала свое звание дерзкой женщины. — Ты ведь уже спала с кем-то, признавайся, маленькая негодница?       Только что мама доказала, в кого Казуми пошла характером. Шокированная, она лишь промямлила:       — Нет, мам… Как-то не встретился человек, с которым хотелось бы достичь… Нирваны?       — Хорошо, — мама удовлетворенно кивнула.       — Ничего хорошего, — зло прошипела Казуми, но мама сделала вид, что не расслышала.       Казуми охватила досада, что она растерялась, а сейчас поздно было натягивать поводья. Но хотелось усмирить клокочущий внутри гнев. Изумительно! Она должна хранить верность будущему мужу и отказаться от образования в угоду старому укладу жизни. И мама согласна! Какое предательство с ее стороны. Хотя странно было ожидать от нее другого, но Казуми втайне желала, чтобы мама приняла ее такой, какая она есть.       «Может, тебе не нравится наше сходство, потому что я позволяю себе быть собой, а ты придушила юношеское своеволие, тебе пришлось сломать себя и подстроить под стандарты Сакамото, но прошлое иногда даёт о себе знать. Ты могла бы быть очень интересной собеседницей, мама, если бы не откусила себе язык. Но я не собираюсь быть как ты. Я буду говорить, даже если это мне дорого обойдется».       Намерение Казуми было твердым, как сталь, и она решительно сжала кулаки. Мама невозмутимо поставила пустое очако на стол и вышла во внутренний дворик. Казуми поравнялась с ней у беседки и недовольно поджала губы.       — Слуги снуют туда-сюда. Сэцуко тоже где-то здесь? Если да, я хочу найти ее. У меня для нее поручение.       — Нет. Не думай, что я не сказала, что слуг сегодня не распустили, из вредности.       — Я так не думаю, мам, — мягко начала Казуми, но женщина небрежно хмыкнула.       — Да знаю я, что у тебя в голове; ты вечно думаешь обо мне хуже, чем я есть, — любые возражения она пресекла жестом. — Будь осторожнее с людьми вне клановой системы, с которыми разговариваешь. Они непростые люди, Казуми. Особенно мужчины.       — Уж это я способна понять, не переживай.       Для Казуми вот уже как восемь лет не секрет, что ее клан промышлял какими-то незаконными делишками. Конечно, она не была посвящена в подробности, но ей это было и не нужно. Маленькой девочкой она не раз слышала неосторожные разговоры. Взрослые привыкли недооценивать детей и расслаблялись в их присутствии — это и позволило Казуми сложить два плюс два.       Пусть она и не была посвящена в подробности, но знала наверняка — ничем серьезным ее клан не промышлял. Вряд ли доходит до убийства.       «А если всё-таки доходит? — огонек сомнения неприятно тлел в груди. — Что тогда?»       Казуми покачала головой, стряхивая с себя мысли-пылинки. Жаль, что Сэцуко не здесь — она бы помассировала ей затекшую спину. В кимоно, как и ожидалось, было душно — нехватка кислорода вызывала жажду, а на приемах ничего, кроме горячего чая и сакэ, не подавали.       Казуми не хотелось пить вот так, чтобы расслабиться — она предпочитала откупоривать крышку сакэ в компании, но в отчем доме не было бы людей, с которыми она могла повеселиться. Тогда она решила действовать отчаянно.       Она, как и мама, небрежно поддела пальцами очако и осушила в один заход. Алкоголь не предавал ей смелости, а лишь дарил иллюзию, что она со всем справится.       Твердым шагом Казуми направилась к мужчине, которого выделила среди остальных сразу. Он был одет в черный кожаный костюм, не в кимоно. Его уродливый шрам на правой половине лица, пересекающий бровь и глаз, привлекал к себе внимание. Ненужное, судя по тому, как враждебно он отвечал на любопытство смотрящих.       Если бы у Казуми спросили, почему она выбрала именно его, она бы не ответила. Интуитивно она чувствовала людей, и лицо этого молодого человека не казалось ей злым, несмотря на его мрачную, задумчивую отчуждённость.       Он стоял в тени и ни с кем не разговаривал. Такие, как он, умеют прятаться,— заметила Казуми с удовольствием.       Приблизившись, она поклонилась и представилась. Из вежливости оторвала взгляд от его слепого глаза и сосредоточилась на губах. Если все получится, эти губы она сможет целовать, когда душе будет угодно. Не то чтобы хотелось, но он молод и привлекателен. Всяко лучше, чем какой-нибудь старик, у которого во рту половины зубов не хватает.       Казуми предложила уединиться в беседке, и господин Хитто (если он не солгал о своей фамилии, разумеется) благосклонно, пусть и сухо, согласился. Незамужней женщине не пристало оставаться наедине с мужчиной, не преходящимся ей родственником, но, хвала редкой солидарности клана, — Сакамото делали исключения для девиц из второстепенных ветвей.       Казуми села на скамейку, но Какуче Хитто остался стоять. Это смущало. Всем своим видом он демонстрировал, что хочет поскорее отсюда уйти. «Но если он ни в чем не заинтересован, зачем приехал? Если это визит вежливости, то он мог хотя бы сделать вид, что его не тошнит от обстановки».       Казуми сделала напрашивающийся вывод — Какуче дорожит временем. Тогда, прочистив горло, она решила обойтись без прелюдий:       — Знаете, я не стратег и не умею говорить так складно, как мои родственники. На фоне своего клана я довольна посредственна, и…       — К чему весь этот фарс, Казуми-сан? — одернул он ее даже более резко, чем она предпологала. — Говорите прямо.       Казуми, пользуясь драгоценными секундами разыгранного замешательства, всмотрелась в фигуру Какуче пристальным взором. Не похоже, что он питал к ней личную неприязнь. Он просто был каким-то дерганным, словно его беспокоило что-то косвенно связанное с ней, но в то же время к ней не относящиеся.       — Я хочу быть с вами честна: пожалуйста, станьте моим мужем.       Какуче впервые за время их непродолжительного знакомства позволил себе почти ироническую усмешку, исказившую равнодушную линию его рта.       — Но ведь стратег, прежде чем подойти к человеку с таким предложением, узнает о нем. Вы уже спросили обо мне. Много узнали?       — Достаточно, чтобы оценить, — она запаниковала, сжав ткань кимоно на коленях. Но в голосе ее была сталь. Папа бы гордился. Но паника уже хлестала спину розгами.       Проклятие, да о нем никто ничего не знал — ни мама, ни Масако. В Казуми проснулся запоздалый страх. Что, если этот человек ей навредит? Что, если его влияние позволит ему сделать с ней нехорошие вещи прямо здесь и сейчас и остаться безнаказанным? «Дура, думать раньше надо было!»       Казуми мысленно отсчитала до пяти. Деваться было некуда. Раз устроила сцену, значит, подобно хорошей актрисе, нужно довести ее до конца.       — Вы мне подходите, — огласила Казуми с ванильной улыбкой. — Но подхожу ли вам я?       — Я не ищу невесту, Казуми-сан.       «Слава Ками, — подумала Казуми, но лицо ее оставалось напряжённым. — Надо только ухватиться за него, нельзя отпускать так просто, иначе не поверит».       — Вы моя единственная надежда. Я прошу вас подумать. Я не хочу быть заложницей клановой иерархии всю жизнь.       — Почему вы не уйдёте из клана, раз чувствуете себя птицей в клетке?       — Я люблю Сакамото.       — Вы пытаетесь усидеть на двух стульях. Это плохая тактика. Падение неизбежно. Чтобы занять устойчивую позицию, нужно выбрать что-то одно.       — Вы говорите правильные вещи, — Казуми наклонила голову и коснулась щек — как они горели, будто кровь под ними обратилась в лаву. — Спасибо за добрый совет.       Казуми думала — он уйдет, но Какуче удивил ее: сел перед ней на колени, вгляделся единственно зрячим глазом в само ее нутро с той проницательностью, которая выворачивает органы наизнанку.       — Вы можете дать мне ответ прямо сейчас: какую сторону вы выбираете?       Казуми понимала, что он располагает информацией, неизвестной ей, но от ее ответа зависит многое. И Казуми это пугает. Потому что она не знает, в какую игру ввязалась. Участие, которое проявил Какуче к ее судьбе, настораживало.       — Я предпочту не выбирать вовсе, — она покачала головой, и он сжал ее запястье так сильно, что она сморщилась.       Во взгляде, обращённом на нее, сквозила какая-то жалостливая надежда. И она блядски сводила с ума. Казуми лихорадочно пыталась понять, на кого вообще так смотрят. И нашла — на приговоренного к казни, который отказывается от спасения. Да что это, сука, значит?       — Только что вы совершили огромную ошибку.       — Я не знаю, о чем вы, — ее снедала тревога, но она пыталась разрядить атмосферу шуткой. — Вы будто угрожаете мне.       Какуче ответил неожиданно серьезно, и страх кольцами свернулся в Казуми. Она теряла почву под ногами. Доселе она жила в мире мечтаний, розовых грёз. Но под землёй, по которой она ходила, гноились трупы. И скоро их черная кровь переполнит землю — это видение отчётливо промелькнуло у Казуми в мозгу и напугало ее своей яркостью.       — Я ещё не начинал, Казуми-сан.       — А хотелось бы, Какуче?       Казуми встала, поравнялась с ним, едва не коснувшись своей грудью его. Он взирал на нее с равнодушием, но теперь к этому прибавилось что-то ещё — слабая озабоченность ее судьбой.       Казуми хотела разорвать мужчину, которому совсем недавно предлагала брак, предлагала себя, на куски.       — Вам? Нет. Вас мне хотелось бы предупредить.       — О чем? Что вы знаете?       — Больше, чем вы. Уезжайте сегодня.       — Но почему? — он развернулся, чтобы уйти, и ее крик не остановил его. — Господин Хитто!       Глаза Казуми налились кровью. Все кипело в ней, все перемешалось — и беспомощность, и смятение духа, и непривычная уязвимость, словно она была воплощением открытой раны — бейте все, кому не лень, а я буду кровоточить, пока не умру.       «Умру!» — эхом раздалось в черепной коробке. Господин Хитто говорил загадками, но ясно как день, что сегодня вечером в клане произойдет что-то нехорошее. Это связано с чем-то незаконным? Какие-то переговоры? Кто-то может пострадать?       Или… даже…       Смерть?       Казуми тотчас отбросила эту мысль. Звучит как безумие. Они же не в каком-то криминальном фильме Тарантино, в котором герои мрут как мухи.       «А умирают не только герои фильмов Тарантино», — услужливо подсказало сознание.       Казуми привыкла жить в страхах, но ещё больше привыкла над ними потешаться. Сейчас ей смешно не было, скорее до прошибающего озноба тошно.       «Да гори оно все адским огнем! Я останусь со своей семьёй чего бы мне это ни стоило».

***

      Вечером гости разъехались и остались лишь члены клана. Мама, взяв Казуми за руку, повела ее, переодевшуюся в повседневную одежду, в главную резиденцию, причитая по пути:       — Поверить не могу, наглая девчонка! Ты даже не поприветствовала наследника! Он твой будущий господин.       — Ма-ам, — Казуми закатила глаза и попыталась вырваться, но материнская хватка на запястье была сильна, — ну это же смешно — называть господином младенца. И как я, по-твоему, должна с ним возиться? Менять ему подгузники и трястись от страха при каждом его сердитом взгляде? Ах, господин, вам больно? Вы прикажете меня казнить?       — Не придуривайся, а, — мама остановилась посреди коридора, выходящего в сад, встряхнула руку дочери так, будто оторвать ее хотела, — не придется тебе ему ничего менять.       Казуми расплылась в дьявольской улыбке.       — Разве что…       Гневно сверкнув глазами, мама возобновила шаг, волоча Казуми следом.       — Клянусь, я когда-нибудь вымою тебе рот с мылом.       — Я не верю клятвам, в которых есть слова «когда-нибудь» или «может быть». Это почти то же самое что «никогда».       Казуми не удостоили ответом — только фырканьем. Наконец, приведя дочь к законному наследнику, мама отпустила ее руку. Его спальня была небольшой, но обставленной с роскошью и вкусом. Посередине стояло кожаное кресло. Казуми робко уточнила, зачем оно здесь. Оказывается, сам господин Сакамото, сидя в нем, любовался сыном.       «Ты дорого стоил госпоже Мей, — думает Казуми, беря его на руки. Пухлые щёчки, запах молока и невинное сопение ничуть не трогает черствое сердце Казуми. — Ты дорого стоил всем нам».       Шелест, сорвавшийся с губ, беззвучен, но опасен:       — Эх ты, бестолочь проклятая. Такой мелюзга, а столько с тобой возни.       Приличия ради Казуми качает юного господина на руках и кладет обратно. Выпрямившись, она напарывается на суровый материнский взгляд.       — Ну что я опять сделала не так?       Мама протянула руку.       — Идём пробовать мыло на вкус.       От мамы ничего не скроешь, даже мысли. Казуми улыбнулась и охотно протянула руку.       — Всегда мечтала.       Но мама неожиданно остановилась, прислушиваясь к звукам, хотя Казуми уже сделала шаг вперёд. «Тихо» — одним жестом приказала мама, и Казуми замерла, перестав дышать. Мама резко побледнела. Все произошло за несколько секунд. Сонная Казуми не могла уследить за движениями матери, хотя сегодня днём она выглядела утомленной. Мама откуда-то достала ключи, с кряхтением отодвинула кресло и открыла тайник. Сказала тоном, не подразумевающим отлагательств:       — Бери Исаму. Быстро. И чтоб ни звука. Ты меня поняла?       — Что происходит? — голос Казуми сорвался на хрип. Она не на шутку разволновалась, конечности ее не слушались, а мысли путались в потоке сознания.       — Потом, Казуми. Я обещаю, что все расскажу. Но тебе и Исаму будет безопаснее здесь.       Казуми сделала, как мама просила. Когда она спустилась в тайник, в котором, пусть и было тесно, но она вмещалась, сев по-турецки и чуть пригнув голову, мама выключила свет и наклонилась, чтобы передать ей ключи.       Бескровные губы шевельнулись в вымученной улыбке.       — Что бы я ни говорила и ни делала, я люблю тебя, Казу, хотя, честно, ты не подарок. Не таи на меня обиды.       Когда мама дважды за день признается в любви — это не к добру. Когда слезы катятся по ее щекам — это не к добру в квадрате.       Казуми нервно улыбается, но улыбка ее трещит по швам. Не выдержав давления, она всхлипнула, и разбудила Исаму — он зашевелился.       — Мам, ты ведь не прощаешься?       — Не хочу давать тебе обещаний.       И… все?       Хлопок. Темнота. И удаляющиеся шаги.       Казуми чувствовала: от нее стремительно ускользает нечто важное. Ей страшно. Никогда ничего подобного не происходило. Она не пряталась по углам. Не прижимала к груди ребенка, стараясь его утешить. Он хныкал, но его жалобы глушили другие звуки.       Раздались выстрелы. Крики во дворе. Дома какой-то грохот. Упали картины, разбилась ваза. И на какое-то время воцарилась благоговейная тишина.       Казуми уж подумала — все закончилось. Наверняка приехали какие-то гады и их перестреляли. Так ведь? А откуда господину Хитто о них известно? Он — один из них? Если так, его ничуть не жаль!       «А ведь я не сказала маме, что люблю ее… люблю… — пришло на ум не вовремя. — Ждала ли она ответа? Если да, то, надеюсь, она его знала».       Казуми не спешила с выводами. Она не знала, что происходит снаружи. «Отсчитаю ещё пять минут и выберусь». Конечно, это глупо, безрассудно. Но ещё хуже — оставаться в неведении. Страшные картины вспыхивают в мозгу. Как Сакамото — члены гордого, древнего рода — борются за жизнь. А она, Казуми, отсиживается в укрытии, в безопасности.       Чем она заслужила право на спасение?..       Она не была гордостью клана.       Убеждая себя в благоприятном исходе вооруженной драки, Казуми ещё не поняла, что уже похоронила каждого родственника — организовала семейный алтарь и просила прощения у праха усопших.       Над Казуми вновь раздались спасительные шаги, вырывая ее из ядовитого плюща отравляющих мыслей. Это были знакомые, родные шаги. «Дядя Рейджи», — на губах невольно растекается нежная, благодарная улыбка.       Если глава клана здесь — живой и здоровый — значит все в порядке. Все обошлось. Грузное тело опускается на кресло. Пока Казуми, стараясь не верещать от радости, пытается приоткрыть дверцу, дядя шумно выдыхает — и что-то в этом выдохе не нравится Казуми.       Она медлит.       И это отсрочивает неизбежное.       На пол стекает кровь, образуя небольшую лужицу, просачивается в щели. Казуми не вытирает чужую кровь на щеке. Она просто хватает ртом воздух и кричит.       Крик раздается во всем теле, но леска голосовых связок не натягивается. Она прячет свою боль где-то на задворках разума, чтобы никто не услышал, не добрался до сокровенного.       Казуми плакала, не всхлипывая; глаза ее, смотревшие перед собой, не двигались.       «Кто?.. — с ненавистью думает она. — Кто это сделал? Я убью каждого». И тут же закрадывается противоречивое сомнение: разве клан Сакамото не был для тебя бременем?       Казуми отвергает все, что слышит от другой, темной себя. Она закрыла уши, если бы были свободны руки.       Снова шаги. Затем — голоса.       — Все чисто? — лениво. Почти зевая. Бархатно. И прохладно. Похоже, спрашивающий получает негласный ответ, поэтому продолжает: — У меня странное предчувствие. Перепроверим все ещё раз.       Ворох мурашек прокатывается с головы до ног. Казуми словно перебросили из одного мира в другой. Иначе как объяснить неверие, с которым она спрашивает у своего тела: это мой соулмейт? И получает положительный ответ от сердца, бешено разгоняющего кровь, от вспыхнувших жаром щек и от желания прикоснуться к истинному.       К тому самому истинному, который причастен к смерти господина Рейджи? — ехидно вопрошает голос в голове.       И Казуми становится взрослой: да, клан Сакамото перебили как скот. Кому они мешали? У нее нет ответа, но есть уверенность, что, если не поторопится, живой отсюда не выберется. Не факт, ой, не факт, что истинный ее пощадит.       Казуми крепко прижимает к себе братишку и умоляет, чтобы он не заплакал, пока эти люди — люди ли? — здесь.       «Я ненавидела тебя, когда ты родился, но сейчас ты все, что осталось от моего рода, и нет для меня человека дороже, чем ты. Если жизнь — шутка, то очень злая, очень горькая».       Удивительно, как переменчива судьба, и удивительно, что у Казуми есть время удивляться!       Она чувствует ответственность за Исаму. Она должна выжить и вырастить его. Казуми уверена: она не единственная выжившая. Если так — их будут искать, чтобы добить. Она не может себе этого позволить.       За время, что Казуми размышляла, эти люди успели обойти дом дважды.       — Изана, наследника нигде не видно, — Казуми почти не удивляется и почти не чувствует себя преданной, когда узнает голос Какуче. — Полагаю, они сбежали.       — У них не было времени. Они где-то прячутся. Возможно, даже здесь, — голос Изаны падает на октаву; угроза, просачившаяся в нем, почти физически ощутимая. Изана стоит прямо над ней. — Вылезай, предначертанная. Прятки кончились. Я тебя чувствую.       Казуми вот-вот выблюет все органы: от сердца до желчного пузыря. Никто не предупреждал ее, что соулмейты могут ощущать присутствие друг друга. В ушах у нее пульсирует зловещие отголоски его слов: «здесь», предначертанная», «чувствую».       Слезы оросили щеки, перемешались с кровью дяди. «Господи, если ты существуешь…» — начинает Казуми молитву, но вскрикивает, когда дверца приоткрывается; ей в грудь словно вкалывают адреналин — настолько расширились зрачки и участилось дыхание.       «Бежать! — это все, что приходит на ум. — Бежать, стирая пятки в кровь!»       Но Изана хватает ее за предплечье и возвращает в вертикальное положение прежде, чем она успевает придумать план побега. Тело от неудобной сидячей позы затекло, и ноги отказывались повиноваться — набитые ватой, они подгибались.       Но Казуми гордо приосанилась, словно катану проглотила, и посмотрела на истинного прямо, в упор — так смотрят на врагов.       — Изана, — в его зрачках — пляска тысячи чертей у ритуального костра; когда Казуми вымолвила его имя, он улыбнулся, словно все так и должно быть. — Если у тебя есть совесть, ты должен убить себя.       — Если.       — Нельзя быть настолько бессердечным.       Изана наблюдал за ней с любопытством, как кошка за мышью, корчащейся под ее лапой. Казуми опустила взгляд в пол, крепко-накрепко прижимая к себе Исаму. Даже при большем желании он бы не смог пискнуть — Казуми душила его заботой.       — Как тебя зовут? — Изана был так близко — он разжал ее предплечье и гладил шею, накручивал на палец волосы, небрежно свисающие вдоль лица.       Ее рот молчал, а глаза говорили сами за себя. Она не хотела давать ему все, что он попросит — в том числе и ответы.       — Вам нравится это — узнавать людей прежде, чем их убить?       — Слушай сюда, Касуми, — Изана дёрнул ее за прядь, едва не вырвав волосы с корнем, и Казуми испуганно придвинулась к нему; страх снова охватил ее, как холодный зимний мороз. Конечно, Изана знал ее имя, Какуче рассказал ему; Изана переиначил букву нарочно, подчеркивая, что она в его непобедимой власти, и даже имя ей больше не принадлежит. — Если после «зачистки» остаются выжившие, я забираю их как трофей. Но — вот незадача! — вас тут двое. Выбирай: ты или этот малютка.       Сердце провалилось в пятки, холодный пот заструился по спине. Казуми нервно сглотнула и подумала — она на грани истерики. Какуче, который стоял на пороге комнаты, Какуче, на которого она злилась ничуть не меньше, не вмешивался, но Казуми надеялась, что он заступится. «Это не может происходить со мной. Это какая-то шутка».       — Не надо… пожалуйста…       Изана прошёлся по комнате взад-вперед, словно был ее законным хозяином. Его жесты, высокомерный оценивающий взгляд — все это свидетельствовало о том, что он чувствовал себя комфортно, в безопасности.       Он не ожидал подвоха, предательства, но в то же время был настороже. «Если я сейчас выкину какую-нибудь глупость… нет, даже не так: он не позволит мне сделать ничего, что навредит ему».       — Это не ответ, который я жду, — он посмотрел на нее ласково и даже улыбнулся, как солнце, но кровь на его галстуке и рубашке вскрывала подлое притворство.       Серьги ханафуда, покачивающиеся в такт его движениям. Глаза цвета сирени, хищный прищур. Платиновые волосы. Видение, о котором говорил Хироси. Он был прав. Изана — тот самый человек, подписавший смертный приговор клану Сакамото. Ее соулмейт.       — Пожалуйста…       — Пожалуйста — что? Касуми. Мое терпение не вечно. Ты должна выбрать.       Выбор — это то, о чем твердил Какуче. Если бы она уговорила маму уехать, если бы… они бы избежали этой участи. Ком толкнулся о стенки горла, вырывая изо рта невнятное хрипение. Казуми рухнула на колени, в ушах ее гудел предсмертный стук. Это смерть идёт за ней, стуча по полу костылем. Тук-тук. Тук.       — Умоляю, не нужно…       «Не нужно ставить меня перед таким моральным выбором. Не нужно заставлять меня быть героиней-жертвенницей или героиней-грешницей». Если бы у ауры был цвет, аура Изана была бы чернее темноты. Давление, которое он на нее оказывал, было всесторонним. Изана мазнул по ней равнодушным взглядом и развернулся, чтобы уйти, бросив прощальное:       — Какуче. Убей обоих.       Казуми реальность ударила под дых. Все стало для нее ясно, словно ветер на небосводе разогнал тучи сомнений. Это не сон. Отказ от выбора — тоже выбор. Казуми хотела жить больше, чем Исаму. Он родился всего две недели назад, в последних числах июня. Он был так слаб, поэтому торжество устроили, дождавшись, когда он окрепнет. И всё-таки из груди ее вырвалось предательское, надрывное:       — Убейте меня. Меня! Меня!       Казуми закрыла глаза. Слёзы струились по щекам. Перемешанные с кровью дяди, они попадали в рот, но она не сплевывала — глотала. Ждала приговора. Ничего не происходило.       Изана вернулся — она чувствовала его присутствие на клеточном уровне. «Вот сейчас-то он меня и грохнет», — успела подумать Казуми прежде, чем Изана сел перед ней на корточки и, намотав ее растрёпанные волосы на кулак, вынудил посмотреть на себя.       — Шутка. Расслабься, говорю.       — Что?       — Мне не нужна смерть — ни твоя, ни его. Поднимайся, — Казуми встала на дрожащих ногах. В глазах потемнело, она вот-вот хлопнется в обморок. Изана потянул руки. — Давай сюда.       Казуми с ужасом осознала, что он говорит про Исаму.       — Вы убьете его, — она попятилась к стене, зная, что не сбежит, но питая сюрреалистическую надежду на то, что окажется в другом месте.       — Твой ребенок? — конечно, он знает, что нет, но с губ Казуми почему-то все равно срывается предательское:       — Да.       — Ложь, — ожидаемо.       — Даже если и так, вы все равно его не получите.       — Он на удивление тихий. У тебя никаких подозрений?       — Нет… нет…       Казуми ослабила хватку, склонилась к лицу Исаму — он дышал еле-еле.       — Он жив, — шепнула Казуми с облегчением.       — Умрет, если продолжишь держать его так крепко. Ты не в себе. Отдай ребенка. Ради него же.       Казуми передала ребенка Изане со странной уверенностью, что он не причинит ему вреда. «Но что, если это все — часть его игры? Что, если он просто хочет прикончить мою психику?»       Эта мысль казалась абсурдной, несмотря на зерно здравого смысла. Когда руки освободились, Казуми поняла, насколько они затекли. Казуми налетела на Какуче, схватила его за ворот пиджака и прорычала:       — Вам понравилась любезничать с моими родственниками, господин Хитто, представляя, как всадите им пулю в лоб?       — Вы все усложняете, Казуми-сан.       — Это я-то? А не наоборот?       Свирепая, как и год, в который она родилась, Казуми напоминала фурию. Если бы Изана не вмешался, она бы ударила Какуче, даже если бы это дорого ей обошлось.       — Пререкаться будете потом. Сейчас нужно убираться.       Усеянная трупами резиденция казалась вымышленной. Казуми старательно убеждала себя в том, что это летаргический сон. По пути она растеряла шлепки и шла босая, по битому стеклу, не чувствуя боли. Изана остановился на деревянной веранде, движимый каким-то предчувствием, и сказал:       — Повернись. Подними ногу.       Он чертыхнулся, отдал Какуче приказ донести ее на руках. Несколько черных машин на территории клана и люди, ошивающиеся вокруг. «Чужаки», — без злобы, просто констатируя факт.       Изана, по-прежнему баюкая Исаму на руках, выслушал какой-то отчёт от подчинённого, но Казуми не разбирала слов. Только, смеясь, думала о том, что Изана выглядел абсурдно. Этими руками он отнимает жизни одних и бережёт жизни других. Как-то это… неправильно. Двойственность мира. Дуальность человека.       Все разъехались. Когда Какуче поставил Казуми на землю, она спросила:       — Скажите: зачем вы это сделали? Или, вернее будет спросить, что вам сделал мой клан?       Изана, не оборачиваясь, выплюнул с какой-то горечью:       — Можешь смотреть на меня с ненавистью. Но не смей притворяться передо мной дурой.       — Посмотрите на меня. Разве похоже, что я притворяюсь?       Изана оценивающе осмотрел ее с головы до ног и выдержал нарочито драматическую паузу.       — Значит, они скрывали от вас…       — Скрывали — что?       — Не я должен рассказывать тебе об этом. Это был их долг.       — Они мертвы. Вы живы. Теперь это ваш долг.       — Я не связывал себя ни обетами, ни обещаниями. Но я расскажу тебе, если ты заслужишь право знать.       — И как мне это сделать?       — Для начала — сесть в машину.       — Я вас ненавижу, — сказала Казуми тоном, раскаленным добела от гнева. Она либо не слышала того, что ей говорили, либо игнорировала. — Вы всех убили… как скотов… а эти люди — моя семья… были семьёй.       — Садись. В ебаную. Машину. Пока я не запер тебя в багажнике.       — Я не дура. Повторять не нужно.       — Очень на это надеюсь.       Казуми сделала, как он велел. Изана передал ребенка Какуче под ее настороженный взгляд. Изана открыл багажник, и на секунду Казуми испугалась, что он исполнит свою недавнюю угрозу и запрет ее там, но он вернулся с апетчкой, достал из нее пинцест и, сев перед Казуми на колени, стал вынимать из ее ступней стёклышки.       Казуми закрыла рот рукой, предотвращая всхлипы. Теперь-то она в полной мере ощутила боль. Глядя на макушку Изаны, Казуми подумала, что было бы неплохо воспользоваться положением и разбить ему нос или вонзить один из осколков прямо в глаз, но Изана вскинул подбородок и, погладив ее коленку, предупредил:       — Казуми, не пытайся покончить с собой. Я достану тебя даже с того света.       — Если угрожаешь, не преувеличивай.       Изана молча перебинтовал ее ступни, закрепив узел на щиколотках, и спросил, как она себя чувствует.       — Как человек, у которого вырезали всю семью. Как дерьмо, то есть.       — Исаму держать сможешь?       — Смогу, — с готовностью заявила Казуми. — Кого вы собирались убить?       — Не детей.       — И кто, по-вашему, дети? Новорожденные? Кохеру было четырнадцать. Я видела его труп.       Изана нахмурился, подержал ее руку в своей и прижался губами к пальцам — не целовал, а извинялся. Казуми одернула руку с отвращением. Ей вернули Исаму. Когда они тронулись, он, наконец-то, заплакал, как и подобает младенцу, и Казуми рыдала навзрыд вместе с ним.