Как ты там

— Эй, Юри, — Питер взмахивает рукой, привлекая внимание её, только что вошедшей в зал кафе, и пинком выбивает для неё из-под стола свободный табурет. — Когда меня просили о встрече, я представляла её несколько иначе, — тянет Юри, усаживаясь рядом и подозрительно оглядывая сначала пододвинутую к ней чашку — черный крепчайший кофе и две порции сахара, именно то, что она любит после длинного рабочего дня, полного отчётов и прочих бумаг — а потом и стоящую под столом объёмную коробку. Наконец, поднимает взгляд на них, сидящих рядом, максимально гражданских и растрёпанных. Вообще-то, ещё полчаса назад Человек-Паук разбирался с очередными грабителями банка без капли фантазии, а Майлз сдавал тяжелейший экзамен (ладно, последнего она знать не может, но крайняя степень усталости по парню видна, Майлз вообще сейчас почти спит на его плече, разве что чуть вздрагивая, когда кто-то проходит мимо). — При всей нашей любви к крышам, здесь просто кофе лучше. Они дали разрешение? — Да, — Юри достаёт из принесённой с собой папки официальный бланк. — Осталось вписать имя посетителя. Уверен, что… — Да ладно, Юри, — Питер легко пожимает плечами. Не то чтобы оставался смысл держать имя в тайне и дальше. После всего, что ей уже о них известно. — Думаю, мы оба понимаем, что если я войду туда в маске, там случится очередной бунт. Мне, спасибо, предыдущего за глаза хватило, — он выдыхает, собираясь с силами. Логика логикой, а раскрывать себя ему каждый раз непросто. — Питер Паркер, к вашим услугам. Юри кивает, начиная вписывать имя в бланк. И вдруг замирает. — Погоди… — Если что, предложение запереть меня в соседней камере всё ещё в силе, — он коротко ухмыляется. Её реакция ожидаема, в конце концов. — Да, именно тот Питер Паркер. Я был ассистентом Октавиуса. И, вполне вероятно, мог всё это предотвратить, если бы… Рядом недовольно встряхивается Майлз. Он пока молчит, но судя по тихому потрескиванию где-то в том районе, где лежит его рука — бить наставника током ему не просто понравилось, но и превратилось в привычку. Но он слишком давно живёт с постоянным чувством вины, чтобы эта угроза имела хоть какое-то действие. Взгляд Юри становится цепким, профессиональным. И очень серьёзным. — Скажи мне, ты мысли читать можешь? — Нет, — он коротко качает головой. Насколько всё было бы проще и одновременно сложнее, если бы умел. Но уж пауков-телепатов в природе точно не водится. — Может быть, Октавиус делился с тобой планами по убийству Нормана Озборна или использованию «Дыхания дьявола»? — Нет, но я же видел, что с ним происходит что-то не то. И про непростые отношения с Озборном был в курсе. Юри коротко выдыхает и, перегнувшись через стол, отвешивает ему неслабый подзатыльник. Обратная сторона доверия — друзья прекрасно знают, что могут тебя достать, и им за это ничего не будет. — А теперь слушай меня внимательно. Я читала материалы дела. То, что сейчас в коробке у тебя под ногами, разрабатывалось для помощи людям. И тебя я знаю достаточно, чтобы понимать — если бы ты мог хоть предположить, что его можно использовать как оружие, ты просто не стал бы в этом участвовать. И ты не можешь отвечать за то, что творится в голове другого человека — заметь, взрослого, и на тот момент вполне адекватного и дееспособного. Максимум, что тебе можно было бы вменить, это оставление в опасности, но и то… Сомневаюсь, что там всё было настолько плохо. Это несчастный случай. Так что не бери на себя больше, чем можешь вытащить. — Капитан, можно я вас поцелую? — Майлз довольно ухмыляется. Угрожающего электрического потрескивания больше не слышно. — Лучше стукни его ещё разок от меня, малыш. — Это вот так вы оба меня любите! — патетически восклицает Питер. (Вообще-то, действительно любят, и он прекрасно ощущает истинную ценность тех слов, но — склонность к театральщине… уже давно даже не привычка — инстинкт) — Мы исключительно любя, — ласково шепчет Майлз, на мгновение прижимаясь вплотную и тут же отстраняясь. Всё-таки, в общественном месте надо вести себя прилично. — Поехали, — закончив заполнение бумаг, Юри решительно кивает и поднимается. — Я договаривалась на три часа, мы уже немного опаздываем. — Что, парень, первый раз у нас? — жизнерадостно хохочет обыскивающий его охранник. Питер вежливо улыбается, не отвечая на вопрос. Был бы первый — может, паучье чутьё не звенело бы непрерывно, не давая расслабиться ни на секунду, что это так заметно со стороны. А так — он слишком хорошо осознаёт, где именно находится и что большая часть здешних обитателей посажена за решётку именно его руками. Даже с учётом того, что большая часть из них даже не в курсе, что Питер Паркер и Человек-Паук одно лицо и вряд ли заинтересуются его здесь присутствием — ощутить себя в хоть какой-то безопасности не выйдет при всём желании. Не здесь. Наконец, его пропускают во внутренний серый коридор. Ощущение незнакомца за спиной — кто бы его пустил внутрь тюрьмы без провожатых, конечно же — напрягает. Разумеется, это не проблема (это даже не угроза, вот только кто бы убедил в этом сходящее с ума чутьё), но при отсутствии маски и веб-шутеров, в пустом отлично просматривающемся коридоре он мало что способен сделать так, чтобы не раскрыть себя, а тут раскрытие личности может оказаться фатальным. На самом деле, так себе ход мыслей для законопослушного гражданина — лучше не думать о том, сколько раз за эти десять лет ему приходилось нарушать этот самый закон — но, с учётом того, что именно он сюда приволок и кому, сильно не факт, что его здесь таковым считают. Даже несмотря на то, что за него поручилась оставшаяся снаружи Юри. Питер с силой прикусывает губы, резкой болью прерывая мысли, пошедшие явно не в правильном направлении. Это всё издержки профессии. В отсутствии реальной угрозы — отсутствии, сейчас здесь всё спокойно и мирно, а те не дающие покоя воспоминания остались в двух годах позади — звон паучьего чутья очень быстро перерастал в паранойю. Вообще, с этим надо было бы бороться, но иногда реально спасало жизнь. Сейчас ему правда стоило успокоиться и не накручивать себя. Комната для свиданий столь же пуста и безлика, как и коридор. Стол, два стула, чьи ножки крепко прикручены к полу, и всё. Обычно сюда приходят адвокаты, и можно различить пробивающиеся сквозь дезинфектанты остаточные ароматы весьма недешёвого парфюма. В конце концов, те, кто попадают сюда, обычно совершенно не стеснены в средствах. Досадное отличие от тех, кто обеспечивает им путь за решётку. Засунув коробку — просканированную, изученную и задокументированную на всех возможных уровнях, конечно, как и её содержимое — пока под стол, он устраивается на одном из холодных стульев и закрывает глаза, сосредотачиваясь на наблюдении. Комната достаточно далеко от зоны камер, чтобы не слышать ничего лишнего. За дверью переминается с ноги на ногу охранник, который довёл его сюда и поведёт обратно. А вот жвачка — клубничная — по уставу должна быть запрещена. Вентилятор под потолком, гоняющий спёртый воздух, сбивается через каждые три оборота. Пульс наконец перестаёт частить, позволяя вздохнуть спокойнее. Он по-прежнему не чувствует себя в безопасности, но с этим уже можно работать. Проходит около десяти минут прежде чем за пределами комнаты раздаются приближающиеся шаги. Три человека — двое достаточно молоды, походка твёрдая, уверенная; у третьего шаги тяжёлые, он спотыкается, но передвигается явно самостоятельно. Питер улыбается, открывая глаза и выдыхая. Раз идёт сам, то всё ещё не так страшно, как им когда-то казалось. Доктор Октавиус выглядит вполне бодро. Два охранника, поддерживая под локти, доводят его до соседнего стула — и обращаются с ним достаточно бережно, как с любым пожилым человеком, а не чокнутым преступником. Это радует. — Эй, док. — Паркер, — Отто улыбается. Они оба с одинаковым нетерпением дожидаются, пока охранники оставят их вдвоём. Где-то здесь наверняка есть камера, пишущая происходящее, но чтобы обойти её, хватит понизить громкость голосов. С живыми свидетелями спокойно поговорить было бы совершенно невозможно. А из-за двери подслушивать не будут. — Опаздываешь, как всегда. — Вы не представляете, через какой бюрократический ад я прошёл за этот месяц. Простите ещё разок? Улыбка Октавиуса гаснет. — Ты… — Я принёс вам подарок, док, — Питер поднимает коробку на стол. — Знаю, до Рождества ещё куча времени, но… — Паркер, — голос Отто звучит глухо. Кажется, с сюрпризами стоило быть осторожнее, ему всё-таки давно не тридцать, и внезапные потрясения вряд ли благотворно влияют на нервы. — Это то, о чём я думаю? — Я надеюсь, что вы думаете не о щенке, потому что это явно не он. Отто откидывается на спинку стула и от души смеётся. — Питер, твои шутки. Как тебя за них не убили ещё? — О, поверьте, они пытаются. Каждый раз, — Питер улыбается, убирая руки и позволяя доктору самому открыть коробку. — Вам помочь надеть? — Если тебе не сложно. В четыре руки они быстро надевают пояс. Под просторной тюремной робой его почти не видно, а сами руки складываются почти полностью, так что можно надеяться, что прецедент они всё-таки не создадут. Не хотелось бы, помогая другу, запустить кампанию по снабжению опаснейших преступников всем необходимым. Питер тщательно проверяет всё, прежде чем снова подключить контролирующий чип. — Док? У нас всё нормально? — Как будто бы ощущаются легче, — доктор делает шаг вперёд, опираясь живыми руками на стол, пока механические медленно расправляются. Ему приходится воззвать ко всей своей выдержке, чтобы просто не отшатнуться: мгновенной вспышкой-воспоминанием перед глазами проносятся хищно щёлкающие жёлтые лезвия и следом — фантомная боль в давным-давно залеченном плече. — Влез в конструкцию, пока была возможность? — Сам оторвал — сам починил, — он буквально заставляет себя рассмеяться, ещё не вынырнув из горьких воспоминаний, и всё-таки вздрагивает, когда механическая рука ложится на плечи в аккуратном объятии. — И да, кое-что заменил, время отклика должно уменьшиться. Октавиус легко дотягивается до сбоящего вентилятора, что-то подкручивает за лопастями, и его ход выравнивается, переставая щёлкать по нервам. Вторым движением Отто практически подтаскивает его к стулу и подсекает под колени, заставляя на него рухнуть. И, на самом деле, это непростительная беспечность. В замкнутом помещении док в более выигрышном положении, и это надо помнить. И он опять думает о чём-то не том. — Паркер, выдохни, — Отто улыбается, снова устраиваясь на своем стуле. — Я не изменился. Ничего плохого не случится, ни со мной. Ни из-за меня. Лучше расскажи, чем кончилось с шайкой Брауна. — Ещё день-другой, и станут вашими соседями, — он послушно выдыхает, заставляет себя переключиться на текущий разговор. Дышать и впрямь становится легче. — Капитан Ватанабе постаралась — не знаю, как ей это удалось, но они проходили как злостные рецидивисты. Даже не представляю, как ей поверили все остальные. — Эти уроды вас чуть не убили. — Не думаю, что это имеет значение для регулярной пенитенциарной системы. — Ты недооцениваешь благодарность этого города, Питер, — Отто накрывает его ладонь своей. Его пальцы тёплые. Питер прислушивается к своему чутью и понимает, что с момента появления в комнате Отто его непрерывный звон значительно утих. Может быть, всё и впрямь неплохо. Или ему хочется в это верить. — Пришлось повозиться, разыскивая по всему городу ту дрянь, что они сотворили, несколько партий всё-таки успели разойтись по преступному миру. К счастью, в основном по мелким сошкам, которые могли только использовать, а не воспроизвести. Но ваш антидот нас просто спасал несколько раз. — Я надеюсь, ничего серьёзного? — Да в общем нет, обычная рутина, — он пожимает плечами. Давно не считает шрамы, а дни, когда приползает домой без новых, по праву можно отмечать в календаре красным — за счёт редкости. Благо, теперь с этим он разбирается не в одиночку. — Мне нравится этот юноша. Постарайся его не обидеть. — Ни за что, — Питер улыбается. Последние два месяца — последние два года, точнее, ровно с того момента, когда Майлз без проблем заехал ему в челюсть, а чутьё даже не пискнуло, сходу принимая тогда ещё малознакомого подростка в «свои», и всё то время, которое проводит рядом, рискуя собой ежедневно: это можно простить себе, но не близким — он находится в постоянном нервном напряжении. Теперь — больше, чем когда-либо. Ему правда необходимо признание их отношений. А ближе Отто у него никого не осталось. — Питер… Я не знаю, вправе ли просить… — Я постараюсь заглядывать, док. Вам больше не придётся устраивать побег, чтобы со мной увидеться. — Ты слишком добр, — доктор качает головой. — Мне говорили, — он сам не замечает, когда оказывается сидящим на столе, аккуратно обнимая Отто за плечи — как когда-то очень давно в лаборатории, когда им удалось победить несговорчивый интерфейс. — Всё будет хорошо, док. Мы найдём способ, чтобы ваше изобретение помогало людям, как вы хотели. — Паркер, тебе за квартиру платить нечем. А ты хочешь пободаться с гигантами вроде «Озкорпа» за разработки чокнутого старика? — Вы не чокнутый. А я, в конце концов, бодаюсь с ними последние десять лет. Откуда, вы думаете, сваливаются все эти мутировавшие преступники, которые пытаются оторвать Человеку-Пауку голову? Так что Питер Паркер просто присоединится к борьбе, которая давно идёт. — Будь осторожен. — Как всегда, — Питер спрыгивает со стола и помогает доктору подняться на ноги. К двери они идут бок о бок. Выбравшись обратно в город, Питер первым делом вцепляется в Майлза. Рядом с ним спокойно. Особенно когда не надо прямо сейчас куда-то бежать. Ладони Майлза ложатся ему на лопатки и становится очень тепло. Непрерывный звон чутья прекращается совсем, и тишина почти оглушительна. Оглушительно приятна. — Как там? — Всё в порядке, — он мотает головой, прислоняясь к плечу Майлза. К этому спокойствию нужно привыкнуть. (С ЭмДжей его не было вовсе. И нет. Никаких сравнений) — Я просто устал. — Насколько устал? — Майлз возвращает его веб-шутеры. Питер с ухмылкой протягивает ему руки, позволяя застегнуть на себе браслеты. Это тоже оттенок спокойствия, он слишком привык к ощущению их на запястьях. — Смотря что ты предлагаешь. Майлз лукаво улыбается. И притягивает его к себе. Питер решает, что можно ненадолго отпустить себя, перестать контролировать всё и вся, и просто наслаждаться жизнью. — Ты говорил, что я могу пригласить тебя на свидание. Так что именно это я и предлагаю.