Headless Waltz

— Господин полковник! Исенгрим Фаоильтиарна, полковник армии Нильфгаарда, еще пару минут назад заметил некоторое оживление за пологом своей палатки. Отметил, сделал засечку в памяти — и отбросил пока. Потом выяснит, что так развеселило часовых и почему он слышит знакомые голоса тех, кого он совершенно точно отправил в атаку. Это могло подождать. Полковник был занят, устал и сердит — как, впрочем, и почти все время. Кампания складывалась пока что удачно, но всей удачей бригада была обязана постоянным ночным бдениям над картой. Как повести бригаду, чтобы задача, кажущаяся невыполнимой, была исполнена, да еще и малой кровью? Как распорядиться легкой кавалерией, чтобы эльфы, поставленные живым щитом между нильфгаардцами и противником, уцелели все до единого? Как выполнить приказ, проистекающий только и исключительно из тупости, махровой зашоренности и нежелания видеть перспективы, и не потерять ни солдат, ни самоуважения? Как вообще подчиняться командам дхойне и не кривить лицо? Эти и многие другие, не более приятные вопросы он решал ежедневно. И порядком измучился. Не от войны, от людей. — Господин полковник! Посмотрите, кто тут у нас! Зашуршало, затопало, зашумело. Фаоильтиарна неохотно оторвался от бумаг, поднял голову… Ему что-то там говорили, объясняли — это всё было лишнее. Одного взгляда на этот дикий взгляд, на черную густую косу, на ликующие лица вокруг хватило, чтобы он понял: она. Наконец-то через столько лет она попалась к ним в руки. Лицо, неузнаваемо обезображенное старым шрамом, кривится еще страшнее, когда он улыбается, глядя на неё. Ему ровно сто лет в этом году, этому шраму. Этим летом — сто лет, как Aen Seidhe лишились своей прекрасной, цветущей, трепетно хранимой Долины, а полковник лишился и лица, и брата. Что ж… Он уже знал, как он отпразднует этот юбилей. Тризна по погибшим никогда еще не была такой кровавой. Сто лет — невообразимо давно для нее, молодой еще beanna dh’oine, что стоит перед ним вся в путах и сверкает глазами. Сто лет — будто вчера для Волка, прозванного Железным. Она может воображать себе, что она не в ответе за все преступления своей расы… Впрочем, нет. Эта как раз в ответе — и в ответе сознательно. Худшая из вонючих тварей, что заполонили цветущую родину полковника. Настроение стремительно улучшается. Это — и в самом деле, победа. — Развяжите, — он кивает конвоирам, встает из-за импровизированного походного стола, обходит его. Видя, что бойцы медлит, терпеливо повторяет без тени раздражения: — Развяжите. Мы в центре лагеря, куда ей бежать? Попробует — сломаем ногу. Для начала — левую… Для симметрии, — как неестественно она держит правую руку, он уже успел заметить. Старшая Речь течет неторопливо и равнодушно — он не собирается для удобства пленной переходить на ее варварское наречие, хоть и владеет им в совершенстве. Впрочем, она, кажется, понимает. На всякий случай он уточняет: — Ты понимаешь меня, beanna? — Я родилась у подножия Синих гор, эльф. Там такого дерьма, как ты — валом. Так что: да. Понимаю, прекрасно. Не изволь беспокоиться, господин полковник. Звание вылетает из разбитых губ плевком, не словом, она будто изумляется, что у такой твари, как эльф, может быть ещё и звание. Это неважно. — Верно… Фаоильтиарна опирается задом об шаткую конструкцию, наспех сколоченную из досок и застеленную какой-то в меру чистой тряпкой — он называет это столом. А что поделать — полевые условия. Спасибо, что не на коленке и не на камушке в лесу. К роскоши полковник не привычен — некогда было привыкать и не к чему. В такой вот расслабленной, спокойной позе он обозревает пленницу — комок ярости и гнева. Обычная, казалось бы, человечья девка — ничего особенного. Но королевская эта, звенящая, чистая ненависть, что бьет из глаз, светится из-под кожи, истекает из многочисленных мелких ран… Ненависть эта, что прикидывается кровью, всё преображает. Райла в самом деле была противником что надо. По нему в самый раз. Недаром столько сил и времени он убил на то, чтобы поймать неуловимую суку. Была… — Верно, — неторопливо цедит он, возвращаясь к своей мысли. — Моя прекрасная родина дает миру не только Aen Seidhe, но и всякие отходы вроде тебя. Мир неидеален. Но я работаю над этим. Сегодня он станет чуть чище. Или не сегодня — если ты будешь доставлять неудобства… Никаких серьезных повреждений, кроме нескольких сломанных пальцев, на пленнице не видно. Сработано профессионально — упаковали и привезли в лучшем виде. И даже Яевинн в этот раз не начал показывать гонор не к месту… Растет. Беженцы, наверное, уже ушли, мимоходом думает Исенгрим, разглядывая добычу. Ну да и это неважно тоже. Важное стоит перед ним и косится, косится на серебро молний на рукавах. Старается не подавать виду, а по глазам видно: понимает всю бездну, которая её уже ждёт. Она знает, что делали эльфы с теми, кто попадался им в руки, видела, что оставалось после них в Аэдирне, разодранном войной, как шлюхина юбка. И без сомнения, она знает, кто именно стоит перед нею на расстоянии вытянутой руки. …Белые молнии на эполетах эльфов Черная Райла увидела только тогда, когда ее, унизительно избитую, перебрасывали через конский круп, как неодушевленную поклажу. И с тех пор она, капитан погибшего отряда, ответственная за жесточайшую расправу над собратьями своих конвоиров, боялась только одного: истечь до смерти кровью, не успев прибыть к месту назначения, издохнуть в пути, не посмотрев в глаза предводителю шайки Врихедд. Ее везли к нему, в этом не было сомнения. Такую добычу у всех племен принято складывать к ногам вожака. Она знала его имя. Она знала, за что он в ответе. Несколько недель назад зарево бури над Таннедом полыхнуло в спину специального отряда Райлы. Нанятые для сопровождения архимагистра де Врие, они с ребятами безупречно выполнили этот контракт и успели уехать достаточно далеко, прежде чем вспыхнул бунт. Как безумные помчались они назад, но скорость не помогла, когда измотанные всадники прибыли на место, все было уже кончено. Раздавленная виной и осознанием утраты, милсдарыня Тиссая, как безвольный ребенок, позволила увезти себя домой. Райла не взяла предложенной платы. Уважение к годам и мудрости архимагистра смешивались в суровой капитанше с необьяснимой нежностью к этой хрупкой усталой женщине. А через неделю госпожа де Врие вскрыла вены на своих тонких изящных руках. За то, что верная магическому братству, не увидела подлости и не поверила в предательство товарищей. За то, что впустила в святая святых Исенгрима Фаоильтиарну и его шайку имперских наемников. Госпожа де Врие своей смертью искупила долг чести, который никто и никогда не посмел бы записать на ее счет. — Твоя правда, эльф. Бежать мне некуда, да и выгоды нет. В офицерском шатре мне самое место, а твое мерзкое рыло я уж как-нибудь потерплю. Не дрогнула. Ни голосом, ни мускулом, даже дыхание — ровное, глубокое, полное. По измазанному сажей и кровью лицу скользит дикая усмешка, глаза полыхают страшным торжеством. Железная. — Ну нет, — он снова отвратительно корежится улыбкой в ответ на её слова. — Это моя палатка, и жить в ней будет только одно мерзкое рыло — моё собственное… Кстати, твоего племени работа. Ну так думаю, вернул за эту услугу я им сполна за прошедший век. В глазах Райлы мелькает нечто, приятно напоминающее потрясение. Привыкла к эльфской молодежи? Не ожидала? …нам не победить. Целые поколения людей до Райлы пытались стереть с лица земли эту заразу, и целые поколения после продолжат их дело. А с гор будут спускаться все новые и новые орды. Полководцы, столетиями познающие военную премудрость, снова и снова будут вести их в бой, уничтожая, вытаптывая, истребляя то, что люди с таким трудом восстанавливают после их набегов, тратя десятилетия своей короткой жизни на этот неблагодарный труд. Райла не знала, кто, когда и зачем начал эту войну. А если бы и знала… Однако Исенгрим не лжёт. Расплатился, всецело расплатился. И за тонкую красоту Старшей Крови, перечеркнутую сабельным ударом, стянутую наспех заштопанным рубцом, и за брата, что был ему почти двойней, но остался там, в каменистой земле предгорий. И за многих других, что не смогли мирно и жалко уйти выше в горы, но и не смогли отбить удар. Век назад что-то хрустнуло и сломалось в душе Исенгрима, необратимо повернув его на путь даже не войны по правилам — безразличного уничтожения всех, кто имеет не такой формы уши. Без разбору, без жалости, без раздумий. Железный Волк вел свою стаю, все набиравшую в силе и количестве, железной рукой. Припомнив кое-что из донесений разведки — маленькую, неважную совсем деталь, которая сейчас стала страшно интересной, команданте машинально потянулся было вперед упакованной в перчатку рукой, но остановился на полпути, заметив пылающий взгляд. Нет, самоуверенность путать с глупостью не нужно. Поэтому полковник бросает эльфам за спиной Райлы короткое слово-приказ, и капитан короля Демавенда моментально оказывается в неустойчивой и предельно глупой позе с завернутым за спину локтем. Дернись — лишишься сразу двух суставов, плечевого и локтевого. И конечно, получает презрительный взгляд и искривлёные в усмешке губы, почти материальное обвинение в трусости и немужескости. Пусть. Не хватало только некрасивой потасовки. Теперь, убедившись, что Райла решительно лишена возможности причинять беспокойство, полковник вновь протягивает руку — и, не скрывая брезгливости, самыми кончиками пальцев отбрасывает с лица пленницы густые черные волосы. Даже не с лица — с ушей. Сначала — с правого. Обычного такого, розового, уродливо-круглого, словно обрубленного там, где у нормального эльфа оно вытягивается в изящный кончик. Искаженная раса неправильна во всем, даже в такой малости. Затем — левое. И тут, приподняв тяжелые пряди, полковник медлит, созерцая открывшееся ушко— острое. Правильной острой формы. Не зря ты, девочка, заплела косу на левую сторону. Ой, не зря. — Ну надо же… А я думал, врали, когда намекали мне, что наш безгрешный борец с «белками» сам недалеко ушел от предмета своей охоты… Не врали, стало быть? Ну и кто у нас согрешил с остроухим заезжим красавчиком? Мама? Вряд ли, нехороша ты для полукровки… Бабка? Прабабка? Исенгрим Фаоильтиарна вел орды эльфьей саранчи, оставляющей после себя лишь выжженную землю там, где еще недавно золотились хлеба, смеялись дети, стрекотали прялки. Исенгрим Фоаильтиарна спалил Аэдирн, давший Райле лучшую долю, нежели побивание камнями в родной лирийской деревне — унижение, заслуженное лишь тем, что бабка черноволосой девочки, изнасилованная эльфом-налетчиком с Синих гор, родила остроухого сына, отца Райлы. У самой Райлы ненавистный эльфский предок почти уже не просматривался, ее правое ухо было идеально округлым, как у матери. А вот левое, по-человечески короткое, было немного заострено кверху. С самого детства девочка заплетала толстую косу набок, особым образом укладывая волосы, чтобы скрыть это уродство. Чтобы соседские дети брали ее играть, чтоб заезжие торговцы не косились, а старухи-сплетницы не шептались за спиной. Это не помогало. «Эльфья шалава» — летело со всех сторон со свистом зло и метко бросаемых камней… Лишь только научившись, тайком ото всех, управляться с отцовским мечом, Райла сбежала в Аэдирн и поступила наемницей в армию. Косу всегда носила на левое ухо. И убивала эльфов со зверской жестокостью. И вот он, сладкий миг. Предводитель белых молний, Исенгрим Фаоильтиарна, стоит прямо перед ней, на расстоянии вытянутой руки… Не отходя назад, Исенгрим чуть наклоняется, чтобы заглянуть в лицо согнутой в кривой позе Райлы, и еще раз словно окунается в потоки почти физически ощутимой ненависти. Сейчас это даже приятно — это награда за долгий труд. Что может быть лучше, чем вот так смотреть в лицо бессильно исходящего на ярость побежденного врага? В требовательно протянутую ладонь ложится чей-то нож, когда полковник выпрямляется. Он увидел в глазах пленницы все, что хотел. Она не боялась его. Это славно: скучно, когда они боятся еще до того, как он приступил к делу. О чем с ними беседовать, когда они готовы рассказать все еще до начала вопросов? По приказу нажим на локоть Райлы чуть ослабевает, позволяя ей встать чуть более прямо, но недвусмысленно намекая, что если она дернется, может совершенно без толку попрощаться с плечом. — Природе не свойственна симметрия, и обычно Aen Siedhe не вмешиваются в естественный ход вещей. Но нет ничего естественного там, где уже приложила руку твоя поганая раса. Вы ломаете и искажаете все, до чего дотронулись. Вижу свой долг в том, чтобы исправлять все, что смогу. Одна рука крепко держит за подбородок, вминаясь тонкой кожей хорошо выделанной офицерской перчатки в челюсть. Он высок — ей приходится тянуться за ним вверх. Прямой взгляд цепляет, не позволяя отвести глаза в сторону. За глазами Фаоильтиарны — слишком много лет крови и страданий его народа, слишком много потерянных городов и территорий, слишком много плевков вслед городским Aen Seidhe. Слишком мало надежды, что когда-нибудь это закончится, с его террором или без него. Где-то там же горит погребальным костром всему будущему его расы Шаэрраведд, и трещит белый камень, рассыпаясь в пламени. Раньше ему очень хотелось показать им, показать dh’oine, как тяжело и больно эльфам. Потом он признал — эти животные не способны к акту понимания по своей природе. Все они больны эгоизмом и кругозором, не уходящим за пределы сажени под ногами. Больных животных нужно уничтожать без жалости и раздумий во имя здоровья всего мира. И она не смеет отвести взгляд. Вторая рука с кинжалом резко взлетает вверх. С мягким шлепком падает на пол кусок уха. Правого, неправильного. Вздрагивают тёмные густые ресницы Райлы — да и только. Будто не её шею залила горячая, густо пахнущая железом кровь, покатилась за шиворот. …Нет. Смерти этой гадины теперь слишком мало. Я хочу убить в сотни раз больше эльфьей швали, чем убила до сих пор! Я буду гнать их до края земли. Не знаю как, но клянусь собственной кровью, что течет сейчас по моей груди, я выберусь. И тогда, полковник, за твою дерзость поплатятся все твои сородичи. Однажды, поганое ты отродье, я заставлю тебя сожрать твои собственные уши! Полюбовавшись немного на результат, Фаоильтиарна удовлетворенно хмыкает, отпускает лицо женщины, отходит назад и принимается тщательно вытирать руки в перчатках белым платком. Даже прикасаться к проклятой расе неприятно. — Уберите её отсюда. — Взглядом он указывает на пол. — Всю. Я попозже подойду. Связать. Охранять. Не прикасаться без приказа. — Хотя нет, — бросает он уже вдогонку выволакивающим дьяволицу. — Обрейте эти патлы. У нее чудной формы ушная раковина. Нельзя такую красоту прятать от общества. Армейские части, расквартированные неподалеку от эльфов, смотрят на кутерьму с интересом, но вмешиваться не спешат. У вонючей людской расы нет такого понятия, как солидарность, а уж дураков спорить за добычу со зверями из Врихедд нет и подавно. Кто поопытнее, ворча, уходит на другой конец лагеря: знают, что если уж эльфы кого притащили в лагерь, будет много крика и много крови… А Райлу оттаскивают подальше от палаток, почти на самую опушку леса, и бесцеремонно связывают, как было: полковник может сколько угодно бравировать, но если пленница убежит, головы снимет со всех причастных.