Headless Waltz

Солнце село за лесом. Зажглись звезды. На лагерь лег туман. Исенгрим откладывал этот визит до последнего. Просмотрел все бумаги, чтобы убедиться, что не упускает ничего важного. Раздал необходимые приказы. Уточнил ситуацию на фронте. Сходил в штаб, отметился, получил от всезнающих коллег поздравления. Все уже были в курсе, кого заарканили эльфы и как это для них важно. Исенгрим не уставал поражаться людям. Они знали, каждый из них знал, что в каких-то метрах от них будут пытать beanna dh'oine, женщину их вида, их крови. Они понимали также, что ее смерть не будет ни быстрой, ни легкой. Но они — что там «отбить», они не попытались даже обсудить это с командиром эльфов. Только поздравили с успешной операцией. Они в самом деле делили людей на своих и чужих — и это было непостижимо. Наверное, с их плодовитостью и генетическим разнообразием они могли себе позволить и не такое, но Фаоильтиарне было дико это видеть. Каждый раз. И только потом, убедившись, что никому в ближайшее время не понадобится, отправился к деревцу на окраине лагеря. Она была там. Конечно, где же еще ей быть? Над верхушками шатров край неба уже розовел. Занималась заря. Неясная фигура у дерева шевельнулась, заслышав легкие шаги. Оставленный в дозоре соглядатай встрепенулся навстречу. Исенгрим тихо бросил ему несколько слов, и дозорный исчез в тумане. Райла, обнажив обломанные кое-где зубы, подалась навстречу. Привязали ее на славу: веревки стягивают колени, прижимают ладони к бедрам, а локти к талии. Дернись — и затянутся скользящие узлы, перекроют кровоток. И взглянув в ее лицо — огромные бешеные глаза и окровавленные губы, — Исенгрим невольно отшатнулся назад. Она была сама ярость — ярость бессильная, плененная, но не погасшая. Не могущая погаснуть. Наверное, только такая могла месяцами идти по следам неуловимых белок по непролазным лесам, страдая от холода, голода, невероятной усталости, которую не может вынести человек. По лесам, в которых белки ощущали себя как дома. По лесам, в которых Исенгрим Фаоильтиарна провел уже без малого двести лет, а она — ей приходилось учить эту науку с чистого листа. И если вспомнить, каким он сам был в ее годы, к девочке можно испытать что-то, очень похожее на уважение. — А где же твои охранники-помощники? Али к связанной девке подойти не боишься, храбрец? Смотри, а то вдруг перегрызу путы, да как покусаю! — и Райла жутко, разливисто захохотала, дав наконец выход боли и крику. Подняла лицо к светлеющему небу, глубоко, до треска в ребрах затянулась рассветной дымкой. — Будь ты свободна — непременно бы покусала, — серьезно кивнул Волк. Девочка не теряла присутствия духа. Хотя ей, конечно, было страшно. А кому не было бы? Райла хорошо знала, что она сама сделала бы с Фаоильтиарной, попади он ей в руки. Но он не попался. Вместо этого попалась она. И сейчас ее воображение — о, оно было живое, еще какое, судя по тому, что она делала с пленными эльфами! — рисовало ей нерадостные картины будущего. — Именно поэтому ты связана. Я не стану недооценивать тебя, Райла, это было бы слишком большим для тебя подарком. Сколько пленных было упущено именно из-за несвоевременного и ничем не подкрепленного самомнения тех, кому удалось их захватить? Этой ошибки Исенгрим вполне мог избежать — гордость он потешил достаточно за долгие годы жизни. Оглядевшись, он нашел рядом крупный камень, деловито подкатил его поближе к дереву, отряхнул, чтобы не испачкать мундир. Черная шерсть нынче дорога. У бригады Врихедд всегда было лучшее обмундирование и снабжение. Во многом, потому, что никому из интендантов не хотелось слишком уж долго общаться со странным покореженным эльфом. Пусть альянтом — но все же чужаком. А еще потому, что проще было сделать, как он говорит, чем доказать, почему это никак не возможно. Когда дело касалось бригады, Фаоильтиарна становился настойчив, тих, зануден и невыносим. В итоге Врихедд была не только самой успешной, победоносной, нечеловечески жестокой даже по меркам войны и наводящей жуть даже на своих, но и самой благоустроенной. Впрочем, одно проистекало из другого — и обратно. Присев на камушек, Фаоильтиарна внимательно взглянул на пленницу. Та отвечала ему тем же. — Позволь мне пояснить. Если бы мы встретились раньше, как я того и желал, я задавал бы тебе очень много вопросов. Как устроены ваши специальные отряды, я более-менее представляю, но никогда не поздно узнать что-нибудь новое. Как вы работаете, как сотрудничаете с населением, как ухитряетесь раз за разом выискивать мои отряды, несмотря на все мои изобретения. Еще полгода назад все это было бы очень, очень интересно. Процесс нашей беседы тебе бы не понравился. Врать не буду: то, что тебя ждет сейчас, тоже не будет приятно. Потому что, когда я уйду, сюда наверняка придет вся бригада. И я не буду им запрещать. Согласись — они заслужили по кусочку от тебя каждый. Что до меня, я не нахожу радости в бессмысленных пытках. Но не буду мешать. Камень оказался неприятно-холодным. Казалось бы, лето. Ан нет. Север, мать его. Выросший в продуваемых всеми снеговыми ветрами Синих Горах эльф не мог не признать объективных преимуществ климата Нильфгаарда перед родными Северными Королевствами. Поднявшись, он подошел ближе к Райле, встал напротив и посмотрел сверху вниз прямо в горящие глаза. Кому, как не командиру белок, был так хорошо знаком этот неугасимый огонь, не дающий спокойно жить, завести семью, растить детишек и сеять репу? Их судьбы были в чем-то похожи. Как и у всех, кто отдал себя идее. «На тебя ведь смотрели в родной деревеньке, девочка? На тебя ведь смотрел и весь твой отряд, роняя слюну от желания и дрожа от почтения? Ты ведь была диво как хороша по меркам вашего уродливого племени, не так ли? А ведь знаешь, жили когда-то в Синих Горах два брата: тоже юные, тоже красивые. Обоих забрала ваша чертова война. И тебя заберет». — Ты могла бы сейчас предложить мне что-нибудь. Рассказать. Но вот в чем загвоздка: нечего тебе мне рассказывать. Мы больше не прячемся в лесах. Эта война станет последним ударом по вашим странным северным королькам. Потом, конечно, когда-нибудь придется разбираться и с Нильфгаардом, слишком много о себе возомнившим… Но это будет потом, совсем потом. Хотя Исенгрим не сомневался: на его век хватит. — Впрочем, ты, девочка, не станешь так унижаться, не правда ли? — он с интересом смотрит, как по ее подбородку стекает еще одна струйка крови. Что у нее со ртом, били ее, что ли? Вроде приказа не отдавал… Хотя пойди удержи дорвавшихся до главной обидчицы солдат. Одуревшая от неопределенности, одеревенелая от недвижности Райла смотрела на него стеклянными глазами и, кажется, не понимала ни слова. Взгляд, как у скотины домашней. — Чего ты хочешь? — стон с шепотом. Голос вдруг предал, и обнажилась тяжесть ее муки. Обескураженная собственной слабостью, невесть откуда поднявшейся с самого дна детской горечи, Райла словно обозлилась на себя саму и не сдержалась, выплеснула наружу то, чего так боялась. — Тебе что, эльфские шлюхи столетние приелись, молодую хочешь пошуровать, мразь?— Власть над собственным горлом, этакая малость, будто придала ей сил, грязные слова хрипло прогудели из самой груди. Исенгрима передернуло от таких перспектив. Дхойне. Какие все-таки отвратительные животные, неизвестно по чьему замыслу присвоившие себе звание «разумных». Чего вообще можно ожидать серьезного от всей расы, когда первое, о чем думает молодая незамужняя девушка при виде мужчины — что он непременно будет с ней сношаться? Да, вот прямо здесь и сейчас усталый и не спавший три ночи полковник, голова которого забита планами сражений и всякими обозными мелочами, — что он снимет штаны и приступит к делу, решительно игнорируя тот факт, что она избита, местами несимметрично опухла лицом, покрыта кровью, неделю пылилась в седле и не мылась страшно представить, сколько. Не вспоминая уж о том, что девочка-то довольно корявенькая по меркам Старшей Крови, пусть там четвертинка оной в ней и есть. А самое жуткое — что их самцы так и делают. И Дану, спаси этот мир, если они все-таки воцарятся здесь окончательно. Эльфы, конечно, тоже не святые, и полковник может их понять — еще помнит, как страшно ударила по сознанию беспощадная реальность, которую он увидел, выбравшись в неполные двадцать лет из дома. И сама Райла, эльфка-квартеронка — живое тому свидетельство. Но здесь и сейчас? Совсем за гранью. Воображение слишком живое. Исенгрим не сдержал брезгливой гримасы, представляя себе… процесс. И эта гримаса… как будто обидела Райлу? Так или иначе, а Райла разом рвется из пут, хрипит страшно, бьется, словно павший конь в конвульсиях. И вдруг — расслабляется. Подламываются колени, неестественно гнется шея. Скользящие хитроумные петли неумолимо затягиваются, жесткая веревка вспарывает шею, рвет живот. Это умирание походит на ночной кошмар. Та, что отзывалась на звонкое имя Райла, уплывает в смерть, как в сон, стремясь к ней и желая ее, как иные жаждут пищи. Непонятно, что и думать. Что? Неужто сам факт того, что даже эльфий командир побрезговал такой «красавицей», так обиден, что стоит умереть? Или что? «Ну уж нет! Так быстро ты не отделаешься!» Фаоильтиарна подхватывает под мышки полузадушенную девушку, перерезая удачно нашедшимся в кармане ножиком веревки, притискивает ее к стволу, дергает за остатки волос, чтобы не соскользнула вниз, окончательно удушаясь. Ну, какую-то часть грубого мужского внимания она определенно получила, раз уж хотела… «Мундир стирать теперь». Звонкая пощечина — чтобы перестала уже изображать девицу в беде, которая теряет сознание от одного взгляда. «Нет, милая, я знаю, какова ты в бою. Я знаю, сколько за тобой трупов болтается на веревках вдоль дороги. Я знаю, кто ты такая. И нечего тут изображать». Быстрее смерти Железный Волк… Молниеносный… Зигзаги на эполетах… Кто это выдумал? Зачем это, зачем было все? Молнию не поймать, она выжигает, выкорчевывает, уничтожает все. Что я против такого? Дура деревенская, мне бы детей рожать и хлеб сеять… — Ты в самом деле не в моем вкусе, извини, — говорит он просто от растерянности, когда она оказывается привязана куда надежнее, чем раньше. «Между прочим, какой придурок ее привязывал?!» Разрушительница, изуродованная, искалеченная, раздавленная, она не отводит безумных глаз, не опускает головы, словно понимает, что теперь в ее власти лишь одна победа — не дать эльфу напротив сломать и изменить ее суть. И Райла плюет в него — кровью, густой слизью и осколками зубов. — Мучай, убивай. Марай руки сам или зови прихлебал — мне все едино, — выдыхает, шипит она с плевком.— Плевала я на королей, как на тебя сию секунду. Север тебе не взять. Север — это тебе не короли и не армии. Ни пяди нашей земли тебе не достанется, нелюдь, даже могилы тебе не видать. Ты будешь висеть, ты будешь гореть. А Север где был, там и останется, — Райла смотрит на него, не мигая и почти не дыша. Очень медленно полковник достает белый платочек и утирает кровавые слюни с лица. «Зачем я вообще с ней вожусь?» — приходит в голову. Удушилась бы — и все… — Так висеть я буду или гореть? — педантично уточняет он, тщательно вытирая глаз — вот же меткая дрянь! Закончив, он с видимым сожалением выбрасывает платок в ближайшие кусты: хорошая ткань, жаль, платки на войне — дело нечастое, но и таскать пропитанный ее ядом неохота. — Мне вовсе не нужно, чтобы Север куда-то переезжал. Мне просто нужно, чтобы на Севере не осталось вас. — От злости он становится только спокойнее, холоднее и сдержаннее. И чем спокойнее — тем хуже придется тем, кто его разозлил. — Ты вынуждаешь меня заняться твоим воспитанием, Райла. Как я уже говорил, мне совершенно не интересно доставлять тебе боль ради самого процесса. Однако, всякое действие имеет свои последствия, и ты должна это понимать. Рука в перчатке скользит мимо форменного кинжала нильфгаардского офицера и останавливается на совсем неприметном бытовом ножике, которым он только что разрезал ее веревки. В самый раз. Другую руку он кладет пленнице на лоб, до скрипа черепа вжимая ее голову в древесную кору — чтобы не дергалась. Разница в росте делает занятие очень удобным. И в момент, когда она окончательно понимает, что он собирается делать, он добавляет:  — Если не перестанешь капризничать — я стану последним мужчиной, которого ты увидишь. Подумай над этим. — И улыбается этим своим покореженным оскалом, влияние которого на людей он знает очень хорошо. Нож погружается в глазницу, принося ни с чем не сравнимые ощущения. Исенгрим очень старается не запачкать перчатку кровью. — Полковник, — охранник леди Райлы догоняет Исенгрима, когда тот идет обратно в шатер. — Она так умрет. Прикажите… Исенгрим раздраженно поднимает ладонь, заставляя эльфа умолкнуть, а затем едва заметно дергает пальцами — действуй. Жест выходит каким-то нервным, истеричным. Устал полковник, устал. Бесконечная летняя война, изматывающая жара, неясные перспективы, туманное будущее. Ответственность. А теперь еще эта… Райла. Лучше б задушилась тогда и избавила его хоть от одной проблемы. «И зачем спасал? Вот зачем, Исенгрим?» Нет ответа. Солдат за его спиной уходит к костру. Фаоильтиарна не оборачивается. О своем решении сохранить ей жизнь он жалеет еще не раз, когда ее вой доносится с края поля. Что там с ней делают, полковник не знает и знать не желает. Что бы ни делали — она заслужила. Он так спокоен! Так убийственно-спокоен, препарируя живую… Dh’oine, разорви его волколак! Я для него только человек. Так потрошат куриц крестьянки, так охотники снимают шкуры с зайцев. Запоздалое озарение пронзает Райлу больнее любого меча: ей не сказать и не сделать ничего, что затуманило бы гневом эти ясные холодные глаза. Его можно (да можно ли?) только уничтожить. Эта непостижимая тварь и к собственной смерти останется равнодушна. Огромная пропасть понимания разверзлась в измученном сознании истерзанной девушки: древний старик с юным телом видит всю ее душу. Она для него не открытая книга даже, так, объявление на дорожном столбе. Совершенно не к месту вспомнилась бабуля Лайла. Маленькой Райла всегда удивлялась — как это бабуля всегда угадывает, когда говорят неправду, где спряталась внучка, куда подевался припасенный на ужин хлеб… Древний старик с юным телом, смотрящий на нее с унизительной смесью презрения и безразличия. Не испытывая желания мучить неразумное дитя, он готовился изуродовать ее просто для того, чтобы научить человеческого детеныша хорошим манерам. Вечный Огонь, это уму непостижимо! Райла понимала и не понимала. Когда сама она пытала, калечила и казнила нелюдей, она испытывала очень острое наслаждение, упиваясь справедливостью воздаяния. И никогда не стыдилась этого. Зачем ты воюешь, старик? Ты сам не помнишь, за что сражаешься. Тебе все едино, и каким будет исход войны, и закончится ли она когда-нибудь вообще. Ты просто не умеешь жить вне боя, у тебя нет другого смысла… Новое озарение. Ведь и сама Райла не имеет смысла вне этой беспощадной нескончаемой войны. Дитя ненависти и презрения, она вся — про ярость боя, про ужас уничтожения. Как же, во имя всех древних демонов, тянутся мгновения! Каштановый мед и грубая шутка из тонкой щели ненавистного рта… Да изгваздается имя твое! Да погибнет дело твое! Да сломится воля твоя! Будь проклят ты, Исенгрим Фаоильтиарна! Вспышки, пятна, спирали и полосы. Бестелесный невесомый полет. Свет, звук, звон, гул. Блаженство, невозможным образом похожее на тошноту. Экстаз небытия и всеобъемлющего понимания. Разрывы и соединения. Видения и провалы. Прекрасное, как сама жизнь, умирание мозга. Запах паленого мяса и ужасающий вой. Это Райла орет, как младенец на пороге мира. Она открывает глаз — он у нее остался один. Но разум еще не постиг этой утраты, и мышцы самопроизвольно напрягаются, чтобы повернуть отсутствующее глазное яблоко. И стократно усиливают свою агонию, отираясь о раскаленную головню, которую сунули ей в живую рану. Из скованных засыхающей липкостью крови губ исторгается поток хриплой грязной брани. — Заткнись, beanna dh’oine. Не то после глаза засуну это прямо в твой поганый рот, — равнодушно замечает лекарь.