Headless Waltz

Окаменелая, омертвелая, покрытая изнутри давешним примерещившимся инеем, она равнодушно смотрела, как уходят колонны черных, бросая стоянку с непотушенными кострами, недопитыми флягами, недобитыми пленными. Нелюди собирались методично. Абсолютно равнодушная к собственной судьбе, одной армейской выучкой, привычкой оценивать ситуацию Райла видела две возможности: добьют или бросят связанной на съеденье страховидлам-падальщикам. Их близкая возня немного нервировала. Эти твари всегда идут за действующей армией. Питомцы нильфов редко оставались без пропитания. Подобно этим мерзким существам, нелюдская бригада готовилась выйти вслед за хозяином. Собирать подачки, приносить кости, служить и выслуживаться. Кажется, единственное чувство осталось в ней — отвращение. Единственная цель еще маячила на краешке сознания — месть. Месть! Ее даже лишили возможности достойно умереть: молча, под пытками неприятеля, смеясь в лицо опасности и наплевав на собственную жизнь. Это даже не славная победа в бою. Это даже не смерть от верной руки соратника, спасающей от позорного плена. Однако и этого не дал ей длинноухий урод. Без мановения его руки тут даже до ветру не ходят. И вот теперь, жалкая калека, старуха, не дожившая и до тридцати, она ждет собачьей смерти. Но не жаждет ее. Честно говоря, ей уже наплевать. Бури улеглись, страсти умерли. Она дышит, слышит и видит. Своим собственным призраком тень былой Райлы отсчитывает глухие, медленные удары пульса в своей груди. У ближайшей подводы суетятся эльфы, собирают пожитки. От их методичной возни Райлу мутит. Она отворачивается к лесу и всматривается в тень. Туда, где за полосой деревьев мельтешат чернее черного тени — гули. Она не видит, как от толпы нелюдей отделяется высокая гибкая фигура, воровато приближается к ней, прижимая к груди что-то, скрываемое от товарищей. Не реагирует она и на звук шагов, остановившихся у клетки. Рядом с нею на пол шлепнулось что-то мягкое, запахло жареным мясом. — Нечего выделываться, жри уж, если дают, — звук этого раздраженного голоса отзывается раскаленной болью в пустой глазнице. Райла вздрогнула и медленно повернула голову, чтобы взглянуть в глаза того, кто пыткой вернул ее с того света. Молодой эльф несколько секунд храбрится, пытается нагло ухмыляться ей прямо в лицо, но не выдерживает, отшатывается. Неодобрительно качает головой, обхватывает себя руками, разворачивается… и уходит. Почти бегом, почти панически. А Райла изумленно смотрит ему вслед. В глазах цвета молодой весенней зелени она увидела нечто, чего совсем не ожидала. Сочувствие… Белая повязка на рукаве, отсутствие оружия. То не воин. То лекарь. Он… Не пытал ее. Из сострадания к ней он причинил ей самое страшное горе и самую невыносимую муку из всех, что ей довелось пережить. Что-то влажное ткнулось в ее локоть сквозь прутья решетки. Капитан вздрогнула и резко повернулась. Тощая одичалая псина умоляюще смотрела на покалеченную девушку и истекала слюной. Райла бросила взгляд на пол. У ног ее валялся кусок свежего зажаренного мяса, от хрустящей корочки еще исходил парок. Своей изломанной опухшей рукой Райла дотянулась до еды, схватила и, обжигая пальцы, разорвала шмат надвое. Большую часть просунула между прутьями. Собака схватила кусок и припустила вниз по склону. Совершенно неожиданно для самой себя, Райла поднесла мясо к растрескавшимся губам и стала жадно есть, давясь слюной, захлебываясь горячим соком, не обращая внимания на текущий по пальцам к запястьям жир. Она не удивлялась себе и не искала себе оправданий. Истощенная псина на окруженном гулями поле — это она, Райла. Нет больше гордости, принципов, все эти пустые слова мертвые. Вкус пищи — кусочек жизни, нормальной, простой, животной жизни. Тонкая ниточка надежды выжить, выбраться, восстановить хоть немного сил. Для чего… Это потом, это успеется. Вылизала пальцы, замерла, наслаждаясь сытым теплом. Задремала. Ей снился деревенский праздник. Суматоха, кутерьма, костры, гирлянды цветов на чисто выметенных улицах. Это Беллетэйн. На ней нарядное платье, расшитое листьями и птицами, она бежит, заливаясь хохотом, по тропе к пруду в майских сумерках. Он догоняет, хватает ее на руки и бежит дальше, от огней, от людей, от тропинки. Ее трясет от бешеной этой гонки, подол шлепает по лодыжкам, влажным от росы. Он швыряет ее на мягкие мхи, склоняется… В свете звезд она видит его рассеченное до самого острого уха отвратительным шрамом лицо… Вскрикнув, она просыпается. Клетка трясется по ухабам, установленная на подводе. Сквозь облако пыли она видит передовые обозы и далекие спины конников в черном. Не добили, не бросили. За собой тащат. Одно слово — нелюди. Исенгрим хмурится и возвращается к очередному рапорту с передовой. Дела сами себя не сделают. Бригаде уже пора отправляться дальше — беженцами и отступающими остатками Каэдвена, Лирии и Ривии займутся свежие части, а Врихедд ждут ближе к настоящей драке. Он выбирается из палатки, когда закатное солнце совсем уже уходит за горизонт. Палатку за его спиной сразу же собирают — она последняя. Бригада готова. Ему подводят коня — крупную серую лошадь. Уже верхом он проезжает вдоль строя таких же черно-серебряных силуэтов, задумчиво оглядывая личную армию. Хорошо смотрятся. Знал бы хоть год назад, что может собрать такую мощь… Лишь бы не напрасно. Лишь бы не зря. — Нильфам всё никак не воюется без нас. Придется помочь. Идём до рассвета, дальше — по ситуации. Еще один безумный марш-бросок из тех, какими славилась бригада. За строем — небогатый обоз Врихедд. Самое необходимое. В глаза сразу бросается клетка среди ящиков на одной из подвод. Выжила, тварь. Ну… Сама виновата. Когда конники отправляются в путь, он придерживает лошадь, чтобы поравняться с обозом, а потом пускает коня вровень с телегой. Райла оказывается совершенно седой. — А тебе идет. Королевский цвет. Вместо брани он получает поток бессвязного бреда: — Мы с тобой повенчаны, суженый мой, повенчаны. Никуда тебе от меня не деться. Раз вернулась оттуда, и еще вернусь, буду приходить за тобой, покуда в обнимку в земле не уляжемся, я теперь под стать тебе раскрасавица. А колечко вот девушке не желаешь ли подарить, — она протягивает сквозь решетку руку в неприличном жесте. «Всё никак не угомонишься…» Почти лениво он припечатывает с седла эту руку сапогом к решетке клетки. Под кованым каблуком что-то неприятно хрустит. — Вот еще подарочек на память девушке, чтоб ждала да верила. Ввек не забуду, — шипит, плюется. Будто не больно. Совсем не больно. С нездоровым вниманием она смотрит на повисшую из клетки руку, на белую кость, торчащую чуть повыше запястья из разорванной кожи. — Я же говорил тебе, веди себя прилично, — он подгоняет коня, чтобы оказаться во главе отряда… …только ветер подхватывает длинные волосы да сверкает в последних лучах заката молния на вороте. Лицо, рассеченное шрамом между вязких до черноты мундира глаз, полностью заслоняет воспаленное сознание. Оно всходило луной над разоренными землями, мелькало в черных пустых окнах. Спокойное, как смерть, холодное, как война, жуткое. Он сеет раздор и тащит за собой свою погибель. Жужжат мухи вокруг развороченной руки полубезумной калеки, воздух тяжелый от смертной гнили. — Чего ты хочешь, девочка? Ты меня звала. — Я черта звала по мою душу, дядька. Уйди. — А почто ты черта звала, девочка? — Я хочу стать бессмертной, дядька. Я хочу стать смертью. Нести смерть. Мне было знаменье. Мне на судьбе написано его остановить, убить, растерзать, растоптать. А я умираю, дядька, видишь… А мне на судьбе написано… — Да понял, понял я, девочка. А душу не жалко? — Нет у меня души, дядька. Найдешь — вся твоя. А на что тебе? — Не твоего ума дело. Так согласна? — Только смотри. Чтоб не могла я умереть прежде, чем вырву ему сердце. Чтоб я видела, как он испустит дух. Обещаешь? — Обещаю, девочка. Дай свою руку. Райла смотрела на черную кожу вокруг белой кости. Странный сон. Вроде глаз не сомкнула, а такое привиделось. У нее больше ничего не болело. Ни голод, ни жажда не причиняли ей никакого неудобства. Пустота, милосердная пустота звоном роя мух утолила все ее страдания. — Ликом пригож и речами умилен, только в глазах его холод могильный… Детская песенка сама собой выплыла из глубин памяти. Голос, девичий, ясный, звонкий голос ее полетел над пыльной дорогой, взвился в гаснущее небо, полетел по ветру, обгоняя облака. Райле стало очень легко. И холодно.