Кофе с молоком

      Антон не пропускал ни одной смены Арсения. Он выучил расписание бариста наизусть и умирал от тоски в дни, когда тот не работал.       Их отношения сильно улучшились с недавнего происшествия. Ещё пару раз Шастун ловил за шкирку своих корешей, показательно отправляя их в пешее генитальное, и это не могло не расположить к себе весь персонал кофейни. И особенно Арсения. Тот, казалось, уже совсем не пытался свой интерес скрыть. Иногда, конечно, отвечал холодновато и равнодушно, но Антон списывал это на тяжёлую работу с людьми, когда после нескольких часов общения с клиентами начинаешь ненавидеть весь мир. Мила, бывало, после смены тоже приходила в настолько отвратном расположении духа, что к ней становилось опасно подходить.       Так что, зная это, Шастун не пугался равнодушия своего обожаемого бариста. Часто он даже получал какое-то особое удовольствие от такого отношения к себе. Потому что Арсений, несмотря на неважное расположение духа, всё равно продолжал проявлять интерес: пялился остро, двусмысленные фразы вкидывал, ухмылялся открыто и нагловато. Он не был грубым, но в такие дни становился особенно надменным. Самодовольным.       Антон любил в такие дни забираться за самый дальний столик, кутаться в свои огромные толстовки, наблюдать украдкой за работой бариста и представлять, как тот схватит его за волосы и заставит встать на колени. Начнёт отчитывать за непристойное поведение или припомнит каждый эпизод дрочки в туалете кофейни. Конечно, он не мог про это знать, но в воображении Шастуна эта картинка была самой любимой: он застаёт его за рукоблудством и наказывает прямо на месте.       Не то чтобы Шастун собирался что-то делать со своими чувствами. Конечно, каждую ночь он мечтал об отношениях и плотно укрывался одеялом, когда кожа особенно сильно зудела от недостатка прикосновений. Но Арсений был слишком прекрасным, и Антон не мог просто взять и подойти к нему со своими желаниями. Он боялся, и поэтому выбирал тактику молчаливого выжидания. Рано или поздно бариста сам выйдет на контакт: либо даст от ворот поворот, либо пригласит на свидание. Либо затащит в подсобку, нагнёт к стеллажу и…       — А ты уверен, что он тебе подходит?       На улице лил противный ноябрьский дождь, в кофейне противно пахло краской из-за недавнего ремонта в складских помещениях. Стас сидел рядом и потягивал свой американо. Антон кривился и пытался выпить хотя бы немного латте. С каждым разом по его же просьбе ему добавляли всё больше молока и всё меньше кофе, но это мало чем помогало. Шастун думал, неужели и чистое молоко будет для него настолько же неприятным?       — В каком смысле?       — Ну, он какой-то, — Стас неопределённо плечами повёл, — Сладкий что ли? Ты же, вроде, говорил, что любишь быть снизу. А он не выглядит как тот, кто будет сверху.       — Стас, — поперхнулся смущением Антон, — Во-первых, оценивать позицию в сексе по внешности — пиздец как хуево. Я же вот не выгляжу, как пассив, а чувствую себя самым пассивным пассивом на свете, — Шеминов в ответ только хмыкнул, согласно кивая, — А во-вторых, чё ты вообще об этом забазарил?       — Ситуация располагает?       Ситуация не то чтобы располагала, но у Антона был полный рюкзак резиновых дилдо, поэтому он не решался спорить.       Иногда Мила проводила инвентаризацию в магазине и находила списанные товары, которые забывала убрать с полок. Они не то чтобы плохими были, просто долго не продавались, и руководство магазина отправляло их на склад. А складом, в понимании девушки, была её собственная комната. Впоследствии эти товары возвращались на полки, чтобы заполнить пустоту перед новой поставкой, и Мила стабильно забывала букет из членов дома, слёзно умоляя Антона захватить их после учёбы.       Обычно они встречались где-нибудь на улице, передавая чёрный пакет из рук в руки, как самые закоренелые шпионы или барыги, но в этот раз было слишком пасмурно и холодно. Дождь хлестал с самого раннего утра, поэтому Антон предложил передать пакет в его любимой кофейне.       А Стас просто за ним увязался. Скучно ему было на собрании старост у следователя.       — А ты ими пользовался?       — Фу, — отозвался Шастун, — Как ты мог такое обо мне подумать? Они же не мои!       — А своими пользуешься?       — А зачем тогда они мои, если я ими не пользуюсь?       Шеминов долго прогружался, пытаясь осмыслить сказанную фразу, но в конце концов просто кивнул и продолжил цедить свой американо. Дверь со звоном открылась, и в помещение шумно влетела насквозь мокрая Мила. Она громко, торжествующе закричала, заваливаясь на место рядом с братом, а затем импульсивно схватила его за грудки кожанки и впилась быстрыми поцелуями сначала в лоб, а потом в щёки.       — Что случилось? — пытался вырваться из душащих объятий тот, краснея с головы до пят, — Что такое? Мила?…       — Меня повысить хотят! — пропела та в ответ, не прекращая тискать младшенького под поражёнными взглядами окружающих, — Ты представляешь?! Я эту должность год выпрашивала, а тут Иришка уволилась и меня сразу назначили! Антош, мы на эту зарплату шиковать будем!       — Ура! Мы будем шиковать! — примкнул к объятиям Шеминов, привлекая к себе внимание, — А меня поцелуешь?       — Сдрыстни, милашка. Это только Тошина привилегия, — фыркнула Шастун, выпрямляясь и нехотя отлипая от смущённого брата, — Сегодня после работы я собираюсь напиться! — мечтательно протянула она, и Антон вздрогнул, подавив желание перекреститься, — А сейчас к делу, кудряшка. Ты принёс?       — Принёс, — потирая горящие румянцем щёки, ответил тот. Молнией вжикнул на портфеле и прижал его к груди, чтобы не выронить, пытаясь вытащить пакет. Чёрный целлофан зацепился за бегунок, и парень начал недовольно за него дёргать, бурча под нос проклятия. И так сестра перед всеми опозорила, а тут ещё и эта неприятность. Раздражало, — Только я не пересчитывал…       Пакет наконец не выдержал напряжения и лопнул по швам, и на пол с тупым стуком покатились резиновые фаллические изделия разных цветов и размеров. Антон замер, с опаской оглядываясь на персонал кофейни. Все, буквально каждый человек в помещении, обернулись на раздавшийся звук и теперь смотрели на развернувшуюся картину с шоком и лёгкой степенью отвращения. И Шастун бы забил на это (когда это его волновало общественное мнение?), только вот в их числе был и обожаемый бариста.       — Ой, — буднично отозвалась Мила, приседая на корточки, — Члены посыпались.       — Ура! — не унимался Стас, тоже наклоняясь, чтобы помочь, — Члены посыпались!       Антон их веселья не разделял. Во-первых, его накрыло такой огромной волной стыда, что внутренности скрутило неприятной судорогой. Вцепился в свой портфель и мог только пялиться на глянцевый блеск плитки, по которой были разбросаны дилдо. А во-вторых, он поймал на себе помрачневший взгляд Арсения и не мог понять, в чём провинился. В том, что игрушки в кофейню принёс? Это, вроде, не противозаконно. В том, что устроил цирк посреди рабочего дня? Так, вроде, не в первый раз.       Только вот отчего-то бариста всё же разозлился. Старался как можно меньше в сторону Шастуна смотреть, а если и смотрел, невольно залипнув, то тут же нахмуривался и отворачивался, начиная протирать рабочее место с особой агрессивностью. Антон знал, у Арсения настроение испортилось именно из-за него. Не могли же ему люди утром в понедельник надоесть, да?       — Ладно, милый, — выпросив у кассира пакет и сложив туда всё добро, выдохнула Мила, — Я сегодня домой приду очень поздно. Не жди, ладно? — Антон рассеянно кивнул, не особо вникая в суть сказанного, полностью утопившись в чувствах густого стыда и беспричинной вины. Мила, если что-то и заметила, решила оставить это до утра, когда не будет опаздывать на работу уже в новой должности, — Не кисни, Антош. Стас, нам же, вроде, по пути. Тебя подвезти?       — А ты на машине? — удивлённо присвистнул тот, уже натягивая на голову капюшон.       — Нет, на автобусе. Но, если это так принципиально, могу за тебя заплатить.       Смеясь и переговариваясь, они вышли из кофейни и уже на улице помахали приунывшему Шастуну в окно. Антон ещё долго пялился на их удаляющиеся зонтики, прикинув, что сам остался без ничего. Даже капюшона на куртке не было. На улице всё ещё лило как из ведра, а в помещении кофейни стало совсем душно и неуютно, так что он решил переждать непогоду на крыльце.       Козырёк отсеивал большую часть холодного ливня, но редкие капли попадали на лицо и за шиворот, заставляя Антона недовольно зажиматься. Сигарета между зубами никак не хотела поджигаться: или из-за влажности на улице, или из-за дрожащих рук студента.       Арсений рядом долго молчал, только пялился как-то угнетающе. Антон не видел, но чувствовал это. Как чувствовал биение сердца у себя в горле, напряжение, скапливающееся в животе и жар, накрывший с головой.       — Больше не приходи сюда.       — Что?       У Антона голос дрогнул и сигарета наконец полетела на землю, смятая и уже совсем ненужная. Шастун надеялся, что ему послышалось, потому что в груди резко стало тесно и больно. Будто лёгкие сдавило тяжестью подгорающих чувств, и достаточно было одного неосторожного слова, чтобы они лопнули, лишая организм живительного кислорода.       — У нас ничего не получится, — беспощадно вещал бариста, даже не смотря в его сторону, — Не нужно ходить ради меня сюда каждый день.       — Почему? — тихо, скорее для себя, чем для него, но так разбито, что слёзы сами по себе на глазах навернулись. Антон отвернулся, как раз вовремя, чтобы чужой, полный разочарования взгляд не поймать.       — Потому что мне противны такие, как ты.       Ничего лишнего. Больше ни единого слова. Только звон колокольчиков на двери и едва слышный всхлип.       Парень не стал больше унижаться. Игнорируя сильнейший ливень, слишком медленно направился домой. Ботинки моментально наполнились водой, одежда промокла насквозь, утягивая вниз, но он упрямо шёл вперёд, не думая ни о чём. Бороздил улицы, остывая телом и подогревая боль внутри бессмысленными мечтами.       Дома даже переодеваться не стал. Едва дополз до кровати, как был, заваливаясь под одеяло и позволяя слезам литься уже без остановки.