Парадигма

Очнувшись, он нашел себя крепко пристегнутым к пассажирскому креслу. В салоне пахло новизной. Первым, что он увидел перед собой — размытое лицо блондина, все ещë обрамлённое чёрной каемкой по краям, видимо, из-за критической нехватки гемоглобина. Острые скулы были покрыты царапинами, а руки усыпаны синяками. Лицо Изуку выглядело не лучше. Помятым, словно по нему проехался гребанный каток. Влажные от дождя черные кудри прилипли ко лбу. Перемазанная в земле, и без того заношенная футболка насквозь промокла, неприятно холодила кожу. Они остались наедине. Только шум капающего на лобовое стекло дождя и скрип от монотонных движений дворников разрывал давящую тишину. Изуку слегка оперся на прозрачное стекло, рассматривая неменяющийся, практически статичный темно-зелëный пейзаж за окном. Старая заброшенная магистраль безлюдна. С обеих сторон окружает темный лес, отчего заросшее шоссе казалось куда более пустым и одиноким. Хотя изредка гудение камушков под колёсами успокаивало, создавая ощущение некого присутствия. Ссадины на лице всë ещё шипели от попавшей под кожу заразы. Стало бы легче, прислонись он щекой к собственному размытому отражению. — Я слышу, как ты думаешь, задрот! — Ты с кем-то подрался? — он снова взглянул на острые скулы, перемазанные в грязи. Запекшиеся следы крови выглядели такими свежими. — Думал, подручные Тсу меня с распростертыми объятиями встретят, но они оказались не слишком гостеприимны. Пришлось объяснить им кое-что на языке боли. Не бери в голову, в бардачке есть аптечка. Голова переполнялась потоками из множества мыслей. Произошедшая ситуация ощущалась чертовски удушающей, психологически, морально… физически. Изуку даже толком не осознал, случилось ли всë это на самом деле. Многое из того, что ему удалось лицезреть, казалось жутким сном, простым кошмаром. Он не был ни в чем уверен. Катсуки чувствовал тоже самое — неразбериху. Грубая рука впилась в кожаную обивку руля, сжимая ту до отчетливых вмятин. Он заметил это чужое волнение, постепенно заполняющее салон. — Ты знал, что это... произойдет с Кэм? — Знал. Но какая сейчас нахрен разница? Лучше за свою задницу переживай, — жилистая рука схватилась за зеркало дальнего вида, разворачивая то в сторону задрота, — Ебало свое видел вообще? — И тебе правда наплевать на нее? На то, что случилось, — но тот продолжал залипать в окно. Он отчетливо ощущал на языке привкус собственной вины. Из-за него Хитоши попал за решётку, и произошло убийство Кэми. — Слушай, я пытался ее спасти. Пытался, ладно? — Катсуки невольно дернулся, — Она не была моей... девушкой. Она мне, блять, даже не нравилась. Не знаю, чего она тебе там наговорила. Я просто использовал ее, чтобы предки наконец оставили меня в покое. Знаешь, не каждый хочет вернуться в Христианскую школу на «перевоспитание». — Ты был в Христианской школе? Ты никогда не говорил об этом. — Я говорил, — выпалил он и тут же поправил себя, — Пытался сказать. Мать отправила меня туда, после того как Тсую настучала о нашем поцелуе. Она же знала, что мои предки религиозники. Они оба резко заткнулись, и салон снова наполнился давящей тишиной, рождая между ними гигантскую пропасть. Где-то вдалеке послышалось потрескивание молний. Катсуки не хотел говорить, что ему было в тысячу раз хуже, особенно в тот момент, когда Деку валялся почти полумёртвый. А Изуку, в свою очередь, впервые услышал от него правду и побоялся спугнуть. Им обоим нужен был этот разговор по душам, по крайней мере, он нужен был тем пяти годам разлуки между ними. — Прости меня. Ты вправе злиться на меня и все такое, — тихонечко произнёс он, но заметив как авто стремительно сбрасывает скорость, обернулся на водителя. Он собирался спросить в чем дело, и почему они притормаживают, но тот его перебил. — Очень жаль, что ты глухой и тупой одновременно. Я не злюсь, — и когда они съехали на обочину, добавил: — Ладно, может немного. Но только потому, что ты бросил меня и сбежал в эту свою Канаду. Крепкая рука снова переместилась, в этот раз на коробку передач, и дёрнула за ручник, отчего авто окончательно заглохло. — Я ведь не из-за тебя уехал. — Мне-то откуда было знать? — продолжил он, пялясь в покрытое струйками воды лобовое стекло. За его пределами было так же сыро и пасмурно, как и внутри собственной грудной клетки, — Тсу сказала, что это я во всем виноват. Я, блять, был пиздецки напуган, когда ты внезапно пропал. Все эти годы мне приходилось уживаться с мыслью, что ты и впрямь ненавидишь меня. Думал, вдруг дело и правда во мне? Катсуки пытался безуспешно жестикулировать, словно руки могли помочь закончить фразу. Он винил себя. Винил себя в каждом промахе, в каждой погрешности. Словно если он не будет идеальным, то зачем ему вообще существовать? Зеленушки ошарашенно скользнули вдоль фигуры водителя. Изуку понятия не имел, должен ли успокоить? И как это правильно сделать в отношении друга детства? Он растерялся, потому что был шокирован столь внезапным откровением. — Меня не предупредили, что отца переводят работать в Канаду, поэтому в тот день, когда я вернулся домой, мои вещи были собраны и утром я уже был в другой стране. Я правда хотел написать тебе, но... черт, эти отношения стали бы только обузой для тебя. Я думал, что никогда не вернусь в Рэдвуд. — И вот ты снова здесь, — с иронией проконстатировал Бакуго. На удивление, к нему вернулся привычный оскал. Он отстегнул чëртов ремень безопасности и выгнулся через весь салон, чтобы достать спортивную сумку. Мидорию пробрал нервный смешок, исказившийся в горле, когда влажный кусок ткани коснулся раны. Он инстинктивно отдернулся, жмурясь от боли, но удивлённо приоткрыл глаза. Тепло родных рук невозможно было с чем-то перепутать. Шершавые кончики пальцев аккуратно, в какой-то мере заботливо, прошлись по бархатным скулам, плавно стекая к шее. Влажная салфетка пропиталась кровью и потемнела. Монотонное постукивание капель о капот понемногу убаюкивало. — Снова здесь... истекаю кровью в новой тачке своего друга детства. Стиснув зубы, Катсуки с трудом сглотнул слюну и продолжил изучать ссадины: оттирать грязь от рассыпчатых веснушек. — Тц, я собираюсь тебе кое-что разъяснить, задрот, — он в сотый раз повторил: — Никакие мы не друзья детства. Набравшись смелости, Катсуки придвинулся чуть ближе и заглянул в огромные, бездонные зеленушки с плескающимися в них тропиками, чтобы задать вопрос, с мыслями, полными опасений. Язык растворился в нетерпении. В самом деле, он долго ожидал момента, когда они смогут остаться наедине. Ему хотелось разорвать в клочья концепцию друзей детства. Ему хотелось стать чем-то большим. Его грубое лицо, обрамлённое узкими скулами, стало чуть ближе, чтобы спросить: — Так я тебе всё ещё нравлюсь? Вопрос казался Изуку смущающим и не очень понятным, но он устал врать, прятаться, бежать от самого себя. — Нравишься. Зрительный контакт оборвался в тот миг, когда он ощутил робкое касание губ, практически невесомое и до чертиков необыкновенно нежное. И это показалось таким сумасшедшим, как коктейль, в который напихали всего подряд, без разбору. Все чувствовалось таким пьянящим. В желудке вспорхнула пара бабочек, в то время как в голове взорвался целый салют. Неуверенный, суховатый, но обоюдный чмок, словно проверяющий последующую реакцию. Секундой позже он становится решительней. Следующие касания более влажные, но всë ещё содрогающие нутро. Они заставляли пальцы трястись от неуверенности, а ладони потеть. В самом деле, Деку мечтал, чтобы поцелуй не кончался, не прерывался, потому что не знал, как после такого смотреть в глаза Катсуки. Что он должен сказать? Как должен реагировать? Мысли вылетели прочь из головы, покинули разум, словно кто-то стёр ему память и удалил данные. Слова растаяли во рту. Сердце забилось так быстро, так тревожно. Дыхание застыло напрочь. Казалось, воздуха в салоне критически не хватало или осталось невыносимо мало. Слабая вибрация отвлекла Бакуго, заставляя отстраниться первым и нехотя взглянуть на экран мобильника. — Что-то важное? — предположил Изуку, смущенно опуская взгляд. — Не, — отмахнулся блондин, — просто напоминание, что нужно позвонить тете. Сказать, что сегодня ты ночуешь у меня.