/Бес/чувственный

– Почему Он не с Иудой, а с теми, кто Его не любит? Иоанн принес Ему ящерицу – я принес бы Ему ядовитую змею…

Птица встал на колени перед дрожащим, воющим комком из ткани, кожи, дыхания, боли и шепотом попросил, закрывая его глаза ладонью: – Спи. И он так хотел забвения, что послушался Птицу немедля. Тело ощущалось непривычно, будто не совсем подходящий костюм, будто ломающая крылья прутьями клетка. Более слабое, в сравнении с тем, что он представлял; более несовершенное. Болел изгиб спины, будто не Птица, а он носил на ней тяжелые крылья. Горели легкие, глаза пекло – хотелось потереть их резким, недовольным движением, но он быстро себя отдернул, поднимаясь. Птица смахнул документы со стола и огляделся. Шредер стоял в тени этой плохо освещенной, полутемной комнаты; только диван, стол и картина почти сияли холодным, мертвенным блеском, будто выхваченная из мрака театрального зала сцена. И тихо – так, будто кто-то здесь никогда не жил. Или недавно умер. Птица осклабился, пуская первый листок из папки в машинку, борясь с искушением все сразу разорвать в клочья. Удовольствие нужно растягивать – его так мало было в их общей жизни, что следовало трепетно лелеять каждую вырванную секунду. Вот последняя страница – представим на ее месте первую встречу Разумовского и этого, вот середина – смутная, исписанная обрывками, Птица знает ее только по воспоминаниям Сережи – тем, к которым его допустили, вот «Серый, я не останусь на второй курс», а вот красная, как кровь печать на конце первого – финального – листа. Погиб. Не слово – а ужас и торжество. Со вздохом Птица опускает его в шредер, купая ладони в покидающей машинку бумажной бахроме. Оглянулся, рассматривая ночной город: с такой высоты он казался не всамделишным, будто отражение в текущей воде, будто желтый проблеск в небесно-серых глазах Разумовского. Росчерки улиц казались тоннелями, которые прорывают в почве черви – потом они забиваются воздухом, водой, корнями растений. В Птице достаточно сил, чтобы врасти в эту почву, как сейчас он врастает в истерзанный рассудок Сережи. Подменяя воспоминания. Делясь силой. Птица не верил – он не умел верить. Он не надеялся – всю надежду он оставил Сереже. Он знал – знал, что придет день, когда над городом распахнутся его – черные – крылья. У Пергамского алтаря за столом, где Боги вечно боролись с Титанами, собирались тени. *** У его одиночества был отчетливый привкус пыли. Той пыли, которую вдыхает последний человек в толпе идущих. Той пыли, которая поднимается из-под ног бьющих во время драки. Той пыли, которой пахнут чьи-то потрепанные обноски. Может, поэтому его все время так тянет к воде. Сережа медленно вырывает листы из тетрадки и собирает из них кораблики. Он надеется, что хотя бы один из них доплывет до моста – и может быть дальше, и может быть, кто-то поймает кораблик, развернет и посмотрит… но Нева жестока, все Сережины рисунки не держатся на воде и минуты. Птица следит за ним с каменных ступенек – беленькая рубашечка, аккуратно выглаженные штанишки со стрелками, которые медленно мокнут на коленках – кап-кап, говорят, у моря соленый дождь. Птица не говорит – я же предупреждал. Не говорит – никому, никому нельзя верить, кроме меня. Не говорит – на самом деле, у тебя правда лучше всех в классе получается рисовать. Сережа хоть и позвал его, но никогда не слушает. – Мы могли бы убить их. – Вместо этого произносит он. Это не вопрос и не предложение – только лишь утверждение, приносящее Птице хотя бы толику облегчения. Когда другие дети врезаются на бегу в жгучую крапиву, они ее избивают, вырывают палками. Когда собака кусает прохожих, ее усыпляют. Для человека естественно избавляться о того, что причиняет ему боль – так почему же он раз за разом натыкается на эту глухую стену твердого запрета? – Я знаю, ты этого хочешь. Потому что этого хочу я. Сережа вытирает нос краем рукава, и на секунду Птице открывается его лицо – бледное, покрытое некрасивыми красными пятнами, грустное и уставшее. Но все линии в нем – совершенные, будто нарисованные. Скоро он утешится, вновь побледнеет и перестанет напоминать ребенка – любого ребенка вообще – и превратится в идею детства, с ее ясным, открытым взором и румянцем на фарфоровой коже. Такие картинки им сегодня и хотели показать, вот только Сережа все время рвался в другие залы. Птица знает, что ему нравится. Он застенчиво заглядывается на туманный пейзаж с одиноким человеком на скале и девушек, вдыхающих аромат розы. С радостным узнаванием встречает картины и фотографии статуй Ренессанса в книжках – он любит все то, в чем есть элегантная красота, дух разума, свободы и одиночества. И быстро пролистывает все то, что так откликается Птице: Мунка, Мане, Гойю. Но снятся Сереже Птицины сны. И рисует он – тоже их. Когда те дураки отнимали у Сережу тетрадку, они надеялись в очередной раз посмеяться над рисунками «голых баб», а встретили его, Птицины, портреты и мечты. Разумовский не дарит ему слов, но он не может обойти Птицу полным молчанием – так он дает понять, что слышит и видит, так он с ним разговаривает. Птице особенно нравится тот рисунок, на котором он – черная тень с опасно-острым углом клюва – нависает над маленькой светло-огненной фигуркой Сережи. Когда одноклассники наталкиваются на него, они только и в силах остаются выкрикнуть: «Больной!» и швырнуть тетрадку на пол у Сережиных ног. Птица доволен, Птице понравилось думать, что они поняли – Сережу есть, кому защитить. – Оставь один, – просит Птица. Сережа – как обычно – не отвечает. Только сворачивает в квадратик и складывает в карман штанов тот самый, правильный рисунок. Птице для счастья нужно немногое. *** Когда в дверном проеме класса появляется Олег Волков, Птица ощущает недоброе. Он верит в предчувствия и суеверия, верит в гадания и бесов, ведь он родом из этого, тонкокожего и тяжелого мира – мира, где режут пальцы на стопах, чтобы влезть в туфельку, мира, в котором красные сапожки заставляют танцевать до смерти, мира, в котором из-за случайного слова можно лишиться души и жизни. Он верит в предчувствия, и у новенького мальчика еще сопливый нос, но уже глаза зверя. Воспитательница не придерживает его плечо снисходительно, лицемерно утешая – он не разглядывает класс с любопытством ребенка, желающего найти друзей. – Это Олег Волков. Поздоровайтесь, ребята. Класс откликается вяло, бормочуще – только Сережа глядит на новенького с молчаливой, каждый раз обманываемой надеждой. Когда кто-то пополняет группу, его прежде всего подсаживают к Разумовскому и тот охотно делится всем, что у него есть – учебниками, запасными тетрадками, карандашами. Дети пользуются этой его жадной щедростью, которая, однако же, быстро наскучивает. Птица заводит за спину руки и скрещивает там пальцы, но что-то подсказывает – рядом с Волковым все заклинания теряют силу и все предосторожности – напрасны. Сережа сдвигается вместе со стулом прыжками, как лягушка, и сгребает все свои принадлежности в горку; Олег подходит к столу, садится и протягивает руку – спокойно, будто взрослый, ожидая, когда Сережа утихнет, и самый воздух вокруг него перестанет фонить нервным, дрожащим напряжением. Но Разумовский не стихает – сдвинутые принадлежности поочередно сыпятся с парты, как бревна с водопада, бряцая об пол в ждущей, насмешливой, недоброй тишине. И Сережа с отчаянием и стыдом оглядывается на новенького, а тот, как ни в чем ни бывало, спрашивает, кивая подбородком в сторону Сережиного хлама: – Нужна моя помощь? – Не смей, – шипит Птица. – Разве тебя еще недостаточно унижали? Он посмеется над тобой – так же, как и все остальные. – Н-нужна. Спасибо. Волков складывает тетрадочки за карандаши и ручки, пока Сережа поднимает уже упавшее с пола. Ставит на парту подставку для книг и, не спросясь, раскрывает на ней Сережин учебник. Отловленные карандаши раскладывает в порядке, а под конец – застегивает вечно расхристанный сережин рюкзак – и все с такой уверенной, методичной последовательностью, которая Разумовского в миг завораживает. – Я мог бы лучше, если бы ты разрешил. Но что Разумовскому до того, что может и не может Птица? Он пристально, странно-долго глядит на новенького и, не позволяя себе передумать, выпаливает: – Давай дружить? Мальчик пожимает плечами, будто ему все равно: – Давай. – Ты пожалеешь, – бессильно обещает Птица. *** Но жалеет – только он. *** У их дружбы – аромат солнца. Того солнца, что нагревает старые доски на чердаке, того солнца, которым пахнет вечерний летний город, того, который приятно греет лицо на задней парте у окошка. А привкус – железистый, ржавый. Сережа сидит на коленках у ног Волкова и старательно водит вымоченным в зеленке пальцем этому по лицу. У Олега не лицо, а маска языческого бога, только дыхание выдает его – учащенное, чуть прерывистое, когда Сережа давит на царапины чуть сильнее. На руках – кровь, лишь отчасти его, и Разумовский тоже в ней испачкан. Птица держит пальцы крестиком за спиной, только кровавые ритуалы сильнее любых отводов. – Зачем ты так? – Голос Сережи – просящий, мягкий. Ему больно так, как никогда не бывает больно этому деревянному истукану – за обоих, и еще сверху. Птица фыркает. У него почти не осталось голоса, но страх Сережи его питает. – Разве не очевидно, умник? Ему нравится. Так же, как мне. Только я могу еще лучше. – Они по-другому не понимают, Серый. – Он умолк, а потом с долгим, протяжным выдохом признался. – Они тетрадку твою… порвали. Рисунки целые, но я их увидел. Случайно. Прости. Пальцы Сережи дрогнули у лица Волкова; он убрал руку за спину и склонил голову, оставляя на виду только кривую, неуверенную улыбку. Птица подобрался вперед, вставая за спиной Разумовского. – Он такой же, как остальные. Он не знает, не поймет, не увидит, что ты за человек. Какой ты. У тебя есть только я. – И как тебе? – Красиво. И, честно говоря, немного жутко. Но красиво. Сережа – неловкий, неосторожный – берет его за руку и пожимает. Волков стоически молчит, терпя боль в разбитых костяшках, пока Разумовский высмеивает свой страх – этот черный, дымный комок в самом сердце. – Это Птица. Птица не жуткий, он трусливый и обидчивый. – Спасибо. Кто бы говорил. – Трусливый?.. – О, ну, конечно, его заинтересовало именно это. На лбу написано «слабоумие и отвага». – Да! Знаешь, как у Булгакова ангел – он хотел, чтобы в мире не осталось тени, а Птица наоборот хочет, чтобы мир весь был – одна тень, чтобы было, куда прятаться… Птице хочется перебить его. Птице хочется – снова что-нибудь сказать, услышать свой голос, но из горла вырывается один полузадушенный сип, а сил не остается совсем. Он оседает в тени, как пыль на границе сознания Разумовского. И засыпает – на долгие, бесконечно долгие десять лет.