Безопасная опасность

- 18 лет назад -

— Убирайся к своей шлюхе! — вопила миссис Мин, в приступе слепой ярости швыряя тарелки в стену напротив. Одна за одной, как опрометчиво и неэкономно, учитывая, что денег у них не так уж и много, чтобы позволять себе такую роскошь, как крушение всего, что подвернётся под руку. Юнги, проснувшийся от шума и вышедший посмотреть, в связи с чем его мать так яростно кричит, застывает в дверном проёме. Отец, как обычно, пьян: не то чтобы он пугает Юнги, находясь в таком состоянии. Нет, уж насколько ему «повезло» с родителем, тот под градусом совершенно не агрессивен и даже в каком-то смысле доброжелателен к окружающим. Другое дело, что все немногочисленные и зачастую крайне скромные денежные заначки матери мгновенно обнаруживаются им и спускаются на очередную порцию дешёвого пива, но это юный Мин узнает уже в более зрелом возрасте, и злиться на отца будет тоже после. Пока же его больше пугает вышедшая из себя мать, на лице которой помимо привычной печати усталости проявляется нечто, доселе неизвестное маленькому мальчику, а оттого пугающее и немного вызывающее жалость. — Что случилось, мама? — подаёт голос Юнги, смотря на родителей ещё ничем не запятнанным взглядом маленького ребёнка, только открывающего для себя грязь и убожество мира, в котором он живёт. — Я… — женщина осекается, останавливая руку с очередной тарелкой и усилием воли отправляя часть старого, потёртого сервиза на место. — Ничего серьёзного, Юн-и. Правда, ничего. Мама просто устала на работе, а твой папа меня разозлил. Всё хорошо, солнышко, иди, пожалуйста, спать. — Что же ты не говоришь с ним о моих шлюхах? — усмехнувшись, спрашивает отец. — Юнсок, не при ребёнке! — А что такое шлюха? Мать застывает и спустя пару секунд напряжённого молчания максимально натянуто улыбается и обьясняет: — Это — плохое слово, которое используют, чтобы описывать им плохих женщин. — У папы есть плохая женщина? — наивно переспросил Юнги, не вкладывавший в эти слова особого смысла. Мать бросает на отца испытующий взгляд, в котором теперь вместо ярости читается плохо скрытая брезгливость и отвращение. — Да, Юн-и, но это не твои проблемы. И не мои. — Так почему ты кричала на папу? — Потому что он был очень и очень плохим мальчиком, который ничего не получит от Санты на Рождество, — устало отзывается мать, присаживаясь на кресло и растирая виски. — Юнги, солнышко, я прошу тебя: иди спать. Сможешь лечь сам или мне почитать тебе сказку? — Я сам, — с готовностью откликается Юнги, подхватывая невесть как оказавшегося в гостиной плюшевого зайца и спешно удаляясь в свою комнату. Да, Юнги всегда был образцово-показательным ребёнком. Беспокоясь, что его мать слишком устала для того, чтобы читать сказки, он решает, что должен уснуть самостоятельно, хотя ему правда хочется услышать продолжение той интересной истории про гусеницу, которая мечтала стать бабочкой. Для восьмилетнего ребёнка в мальчике поразительно развито чувство такта и сострадания — подобно прекрасному цветку посреди вымершего оазиса, он тем сильнее кроток и податлив, чем сильнее над ним довлеют обстоятельства, в которые его вгоняет жизнь. Чуть позже, когда он станет старше, Юнги узнает много интересных деталей той мелкой, странной, но казавшейся незначительной ссоры. Он узнает, что кричала мать не столько из-за того, что обнаружила, что у отца есть роман на стороне, сколько из-за того, что он отдал путёвку в лагерь, подаренную на материнской работе для Юнги, и отдал не просто кому-то, а сыну своей любовницы, оставшемуся у неё от первого брака. Узнает Юнги и то, что после того, как он пошёл спать, отец сказал, что с него хватит «тотального контроля и вечных обязательств», и хлопнул дверью, уйдя, но, к сожалению, не насовсем. Они с матерью не совсем понятно, во имя чего и кого, но продержались вместе ещё несколько лет, вплоть до его шестнадцати — тогда парень уже попал в организацию и не особо следил за их жизнью. А потом… Потом мама умерла. Ему позволили присутствовать на похоронах, но при условии строжайшего инкогнито: он умер для своего старого мира, а потому не имел права заявлять родственникам о своём чудесном нахождении, тем более, что организация сделала всё, чтобы его считали безнадёжно пропавшим вот уже как несколько лет. Ему было позволено смотреть издалека, а потом, когда вся процессия разошлась на поминальный ужин, Юнги смог приблизиться к могиле матери и попрощаться лично. Тогда наставник сделал ему более, чем щедрый подарок: среди скромного наследства, оставшегося от матери, находились её дневники, которые она вела, как сама писала, «чтобы не сойти с ума». Это было великое множество тетрадей, истинное наследие одной хрупкой, невероятно сильной женщины, смерть которой, как бы ни было больно от этой мысли Юнги, принесла ей облегчение. Оказалось, что их просто выбросили за ненадобностью: отец, не прошло и месяца с похорон, умотал к той самой любовнице, продав их квартиру и забрав всё то немногое, что скопила мать за свою жизнь, и что он ещё не пропил за годы «до». Юнги провёл долгие вечера за чтением, скрупулёзно изучая каждую запись, каждую чёрточку, сделанную Мин Юджин. Именно оттуда он почерпнул целую массу новых знаний о своей семье, внутри которой творились ещё большие кошмары, чем те, что он мог себе представить. Вскрывая относительно благоприятное покрытие, он обнаруживал целый ворох уродливых тайн и секретов, и с каждой прочитанной страницей эти секреты становились всё хуже и хуже, пока не достигли самого дна. Исходя из последних записей, становилось ясно, что именно отец довёл мать до сердечного приступа: эта мысль набатом била в голове подростка, пробуждая в нём первобытную ярость и только взращиваемую в организации жестокость. Когда Юнги закончил читать дневники, в нём не оставалось ничего, кроме ненависти: это была отправная точка для дальнейшей трансформации, и спустя года он понял, что организация не случайно подсунула ему записи покойной Юджин. — Чтоб ты сдох, — бессильно прошипел Юнги, мысленно обращаясь к своему отцу и чувствуя, как по щекам стекали горячие, обжигающие кожу слёзы.