Акация

      Первое, что почувствовал Эдмунд при пробуждении, — холод. Зубы непроизвольно стучали друг о друга, тело колотило, а внутри, казалось, всё покрылось толстой коркой льда. Ощущение было настолько непривычным, что Эдмунд тут же подскочил, стряхивая с плеч сонливость.       Всё-таки большую часть своей жизни он прожил под одной крышей с Люси, после возвращения мечтающей стать врачом, поэтому сперва подумал, что заболел: озноб являлся одним из главных симптомов высокой температуры. Эдмунд потрогал лоб, но тот вовсе не горел, да и в целом самоощущение было в порядке, если не считать этого странного, не поддающегося никаким объяснениям холода. Весна в Нарнии всегда отличалась теплом, поэтому откуда взялся этот оцепивший кости мороз, Эдмунд не имел ни малейшего понятия.       Он накинул на плечи одеяло, лежащее на полу шатра, но это не помогло: холод шёл изнутри, а не извне. И, что самое странное, с каждой секундой Эдмунд чувствовал, что привыкает, будто бы этот холод был частью его самого, такой же неотъемлемой, как сердце или лёгкие. Это пугало и вызывало множество вопросов одновременно.       — Лорд Франциск, можно? — голос Пипайсика вывел Эдмунда из копаний в своих самоощущениях. Он сделал глубокий вдох и постарался успокоиться. Делиться с кем-либо этой проблемой он не планировал, значит, следует не выдавать себя и своё смятение.       — Конечно, заходи, — крикнул Эдмунд; его голос прозвучал вполне решительно. Полог колыхнулся, и через мгновение Пипайсик стоял перед ним.       — Я бы не стал тревожить вас, но к вам гость, — мышь словно бы виновато отвёл глаза. — Он очень настаивает на встрече.       — Ну и кто же он? — Эдмунд склонил голову. Те, с кем он поддерживал контакт, могли входить к нему без предупреждения; значит, это кто-то чужой.       — Посланник его величества Каспиана Десятого, — сообщил Пипайсик. Эдмунд уже почти примирился с холодом, но теперь снова почувствовал, как по спине бегут противные мурашки.       — Что ему нужно? — настойчиво вопросил он.       — Встречи с вами. Большего он не сообщил, — покачал головой Пипайсик. — Говорит, что дурных намерений у него нет. Его зовут Боровик.       — Боровик? — пересохшими губами уточнил Эдмунд. Барсука, обладающего таким именем, он прекрасно знал, и если это действительно он… План рисковал провалиться.       Уже неделю Эдмунд жил в Нарнии, и этот его визит кардинально отличался от трёх предыдущих. Вставая чуть ли не на рассвете, он завтракал и шёл в лес вместе с несколькими доверенными лицами, где они обсуждали план и докладывали о военной подготовке нарнийцев. В их число входили Пипайсик, кентавр Реввус, гном Брим, рыжий лис и ещё несколько зверей, которых Эдмунд не знал ранее. Он старался не попадаться на глаза всем остальным, опасаясь, что встретит среди них старых друзей; по словам Реввуса, подобное поведение вызывало кое-какие подозрения, но ничего с этим поделать Эдмунд не мог. Возможно, узнав правду, они бы сохранили его тайну, как это сделал Пипайсик, но где гарантия, что эта информация из лучших побуждений не будет передана Каспиану? От одной мысли о своём короле Эдмунда бросало в дрожь, но он, сцепив зубы, раз за разом убеждал себя, что поступил правильно, а когда становилось туго, просил Реввуса или Пипайсика рассказать о королеве Лилиандиль и принце Рилиане. Не сказать, что осознание того, что у Каспиана теперь своя жизнь, как-то помогало угомонить всё ещё бушующее сердце, но Эдмунд пытался воспринимать это как главную причину не являться в Кэр-Параваль.       И, что самое обидное, у него так и не появилось никакого плана касательно Джадис. В своё время Эдмунд был лучшим стратегом из четвёрки Золотых королей и королев, но одно дело — сражаться с тархистанской армией или великанами, а другое — с существом, на целое столетие пленившим Нарнию, той, кого долгое время не мог одолеть даже Аслан. Да, Эдмунд побеждал Джадис целых два раза, но в первом случае она была слаба и скована своим же льдом, во втором же являлась видением, просто его личным кошмаром, не имеющим ничего общего с реальностью. Теперь же Белая Колдунья набралась сил, а это значило, что Эдмунду абсолютно нечего ей противопоставить. Да, он был Золотым королём, героем легенд и обладателем множества титулов, в которых и сам теперь уже путался, но имел ли он какие-то особые таланты, с помощью которых можно одолеть настолько могущественное зло? Вопрос с очевидным ответом.       Выходит, что, по сравнению с Каспианом, Эдмунд являлся полным неудачником, и это стало ещё одной причиной, из-за которой он упрямо отказывался встречаться со своим королём.       — Да, Боровик, — вывел его из мыслей Пипайсик. — Вообще-то, если учесть, сколько он сделал для Нарнии, его стоило бы называть лорд Боровик, но он отказывается. Он очень близок к нашему королю, его величество Каспиан…       — Встречи не будет, — прошептал Эдмунд, неосознанно вцепившись рукой в одеяло. Что-то внутри умоляло его одуматься, но он был непреклонен. — Передай ему.       — Хорошо, — Пипайсик поклонился и вышел из шатра. Эдмунд услышал негромкие голоса, и через минуту мышь вернулся. — Пожалуйста, ваш… лорд Франциск, Боровик очень настаивает на встрече. Ему нужно просто с вами увидеться. Он пообещал, что не будет ни к чему вас принуждать.       Эдмунд задумался. Возможно, ему не стоит отказывать Боровику? В конце концов, если это действительно тот барсук, которого он хорошо знал, с ним можно будет договориться о неразглашении так же, как с Пипайсиком; куда больше подозрений вызовет категорический отказ встречаться с послом короля. Да и Пипайсик, который явно был в курсе о знакомстве Боровика и Эдмунда, тоже не высказывал никаких подозрений. В конце концов, кто не рискует, тот не имеет права называть себя королём, и Эдмунд, который когда-то им был, не мог не пойти на решительный шаг.       — Хорошо, зови его, — выпалил он. — Надеюсь, он и правда не будет ни на чём настаивать.       Пипайсик кивнул, и через мгновение в шатёр вошёл барсук, который был Эдмунду абсолютно не знаком. Он выглядел гораздо младше, чем Боровик, и это вызывало кое-какие сомнения.       — Так ты Боровик? — осторожно поинтересовался Эдмунд.       — Да, верно. Меня назвали так в честь моего знаменитого отца, — с гордостью, но без пафоса ответил барсук. Что же, это многое объясняло. — Впрочем, едва ли вы с ним знакомы, так что прошу прощения за лишние разговоры. Здравствуйте, лорд Франциск.       — Просто Франциск, — мотнул головой Эдмунд. — Пипайсик сказал, что ты прибыл из Кэр-Параваля. Он не ошибся?       — Верно, я посланник короля Каспиана Десятого Мореплавателя, — поспешно подтвердил Боровик. Благоговение, с которым он произнёс имя Каспиана, было заметно невооружённым глазом, и Эдмунд мысленно горько улыбнулся: о да, он понимал. — Его величеству стало известно о том, что вы посетили наш лагерь, и он хотел бы пригласить вас в замок.       — При всём уважении к Кас… его величеству Каспиану, я вынужден отказать, — стараясь говорить непринуждённо, сообщил Эдмунд. — Если ты слышал обо мне, должен был знать и о моей позиции.       — Она мне известна, однако я настаиваю, — не сдавался Боровик. Весь в отца. — Как официальный представитель его величества я заявляю, что никто не желает вам ничего дурного. Орландия испокон веков друг и союзник Нарнии, и путникам оттуда всегда рады в Кэр-Паравале.       — Я не сомневаюсь в добрых намерениях правящей четы, но всё же у меня есть свои причины отказывать. — Боровик выжидающе на него уставился, и Эдмунд объяснил: — Победа над Джадис должна быть заслугой нарнийского народа, а не моей. Я не хочу, чтобы моё имя было вписано в истории и легенды. По определённым причинам Нарния мне дорога не меньше, чем моя родина, и я помогу ей, но не более того. Почести мне не нужны.       — Ваша позиция мне понятна, — заметно погрустнев, сказал Боровик. — Но всё же…       — Какой приказ король отдал на случай, если я не пойду с тобой? — из азартного интереса спросил Эдмунд.       — Никакого. Его величество был бы рад встречать вас в своём замке, но принуждать вас к чему-либо он не желает, — ответил Боровик. Эдмунд еле удержался от того, чтобы хмыкнуть. Ну конечно, это было вполне в духе Каспиана: давать свободу выбора и никого ни к чему не обязывать. «А если бы он любил тебя, примчался бы сюда первым же делом», — ехидно сообщил голос разума. Эдмунд мысленно его задушил. Если Каспиан не приехал, он либо не догадывается, что за маской Франциска Орландского скрывается Эдмунд Справедливый, либо же ему всё равно. Второе, конечно, больнее, но обе ситуации играли Эдмунду на руку.       — Тогда передай его величеству мои искренние заверения в преданности и почтении. Сам я не приеду в Кэр-Параваль, — отрезал Эдмунд. Если Боровик продолжит его уговаривать, сердце, до сих пор отчаянно рвущееся к Каспиану, могло его предать, и тогда…       — Мне жаль, однако, как я и говорил, я не буду вас заставлять, — печально улыбнулся Боровик. — Всего наилучшего, лорд Франциск. Да пребудет с вами Аслан.       — И с тобой, — кивнул Эдмунд, даже не замечая, что его вновь назвали лордом. Когда полог закрылся, он позволил себе шумно выдохнуть. Всё прошло удачнее, чем ожидалось: Боровик оказался совсем молодым, и если он и знал Эдмунда, то только по легендам и рассказам отца; он умный, но вряд ли догадается всё это сопоставить. Оно и к лучшему. С другой стороны… Каспиан узнал о Франциске, а значит, если учесть его любознательную натуру, вполне может и не удовлетвориться отказом. В таком случае, в интересах Эдмунда как можно скорее победить Джадис и вернуться в Англию, чтобы избежать встречи с тем, к кому всё ещё рвались и душа, и сердце.       Вот только разум говорил не терять контроль, и Эдмунд предпочитал прислушиваться именно к нему.       — Пипайсик! — громко позвал он. Мышь появился в шатре за считанные секунды. — Собери доверенный круг. Нам срочно нужно что-то придумать.       — А как же завтрак, ваш… лорд Франциск? — озадаченно спросил Пипайсик.       — К Таш завтрак, у нас дела поважнее, — Эдмунд поднялся на ноги. — Приступаем к делу, слышишь?       — Конечно, — Пипайсик тут же скрылся, и Эдмунд на свой страх и риск покинул шатёр.       Весь день он посвятил тому, что предпринимал все меры для победы над Джадис: тренировался, рисовал схемы потенциальной расстановки отрядов, прикидывал, сколько у них всего будет врагов, и думал, думал, думал. Мысли отвлекали Эдмунда не только от Каспиана, но и от холода: за это время он почти сросся с ним, и хотя ему это не особо и нравилось, выбора не оставалось. По крайней мере, он не мешал Эдмунду заниматься делом, и это главное; остальное можно и потерпеть. Он настолько остервенело рвался в бой, что только под вечер Пипайсику и Реввусу удалось уговорить его вернуться в шатёр, отдохнуть и поесть.       Сидя на одеяле с чашкой тёплого супа в руках, Эдмунд понял, что почти не голоден. Усталость едва ли чувствовалась, а вот еда не только не грела, но и не приносила такого удовлетворения, как раньше. Только из-за аппетитного пряного аромата трав, которого так не хватало в Англии, Эдмунд закончил трапезу и принялся бесцельно перекидывать меч из одной руки в другую, параллельно размышляя о деталях ещё не готового плана, разработанного вместе с Реввусом. Именно в таком состоянии Эдмунда и застал Пипайсик.       — Прошу прощения, но у меня кое-что важное, — сообщил он, когда Эдмунд выжидающе на него посмотрел. — Вам просили кое-что передать.       — Кто? — насторожился Эдмунд.       — Этого я, к сожалению, не знаю. Отправитель пожелал остаться неназванным, — обескураженно ответил Пипайсик. — Там какой-то свёрток. Я понятия не имею, что там… может, что-то опасное?       — Как это ты не знаешь, кто передал? — настаивал Эдмунд.       — Этот свёрток мне отдал Брим, ему бобёр, а дальше… Я спрашивал. Внятного ответа мне не дал никто, к сожалению, — Пипайсик склонил голову. — Лорд Франциск, вы хотите это видеть?       — Да, — кивнул Эдмунд. — Хочу. Принеси, пожалуйста.       — Конечно, — Пипайсик покинул шатёр, а вернулся со свёртком в два раза больше его самого. Внутри находилось что-то бесформенное: по крайней мере, Эдмунд не смог по очертаниям угадать, что там внутри. — Я буду рядом на случай опасности.       — Хорошо, — Эдмунд подвинулся ближе. Если бы внутри было что-то живое, оно давно бы вылезло оттуда; значит, там нечто другое. Конечно, в Нарнии могли найтись любые артефакты, но какой из него рыцарь и (экс) король, если он не может решиться даже на такую малость? Протянув руку, Эдмунд снял ткань с предмета…       …через мгновение он, не сдержав вскрик, отдёрнул ладонь, будто бы его ошпарили.       — Что случилось? — Пипайсик удивлённо переводил взгляд с Эдмунда на предмет под тканью, не понимая, что могло вызвать такую реакцию.       — Оставь меня, — хриплым, почти безумным тоном прошептал Эдмунд. — Оставь меня, Пипайсик.       Он не слышал, как мышь покинул шатёр: всё внимание принадлежало цветущей ветке акации, лежавшей посреди одеяла. Конечно, кому-то другому предмет мог показаться вполне безобидным, но Эдмунду… Чёрт побери, только не ему.       Пипайсик сказал, что никто не знает имя отправителя; что же, а Эдмунду оно было с точностью известно. Глядя на ветку, будто бы она являлась его смертным врагом, он вспоминал событие, сделавшее его когда-то самым счастливым человеком во всех мирах.

***

      — Никогда не видел такого в Нарнии, — восторженно выдохнул Каспиан, рассматривая пробуждающиеся от тысячелетнего сна деревья. Эдмунд усмехнулся: наблюдать за восхищённым принцем было крайне занятно.       — Скажем так: ты в принципе ещё не видел Нарнию, — с лёгкой иронией ответил он. — Тебе хотя бы раз доводилось выходить из дворца?       — Да. Я бывал в нашем саду. Но, впрочем, ты прав: в истинной Нарнии я не был никогда, — Каспиан совсем по-детски просто улыбнулся. — И, знаешь, не жалею, что сбежал.       — Ещё бы ты жалел: твой дядя прикончил бы тебя, останься ты ещё хоть на час, — хмыкнул Эдмунд, хотя внутри у него разливалось мягкое тепло, когда он видел такого радостного Каспиана. — И, в общем-то, главное, чтобы ты не жалел о том, что позвал нас.       — Да что ты? Я ни в коем случае не жалею об этом, — пылко произнёс Каспиан, и что-то в его тоне заставило Эдмунда отвернуться и ощутить прилив жара к щекам.       Он и сам не знал, как так вышло, но они с Каспианом проводили очень много времени вместе. Питер на это мог лишь презрительно фыркать, но Эдмунду было всё равно. Просто в какой-то миг их отношения с наследным принцем Тельмара стали чуть ли не дружественными, и никто из них не имел ровным счётом ничего против. Эдмунд долго думал об этом и пришёл к выводу, что ему просто нравится общаться с Каспианом; проблема лишь в том, что такого ощущения у него никто и никогда ранее не вызывал.       Тем не менее, сейчас они гуляли неподалёку от лагеря, пользуясь свободной минутой, и Эдмунд показывал Каспиану Нарнию такой, как помнил её сам: с живыми деревьями, зелёной травой и кружащими в танце дриадами. Конечно, до Золотого века ещё было далеко, но всё же… Будто бы предвкушая долгожданное освобождение, Нарния пробуждалась ото сна, и это не могло не радовать Эдмунда. Впервые за последний год он почувствовал себя дома, и идущий рядом с ним Каспиан только в хорошем смысле усугублял это состояние.       Вскоре они вышли на невысокий холм, с которого можно было увидеть их лагерь. Некоторое время Эдмунд задумчиво рассматривал крохотные фигурки, суетящиеся вокруг: с такой высоты казалось невозможным разобрать, кто есть кто, и это было довольно забавно. Только через несколько минут Эдмунд понял, что Каспиана нет рядом; с недоумением обернувшись, он увидел, что тот стоит чуть поодаль и изучает прекрасное цветущее дерево.       — Оно великолепно, — прошептал Каспиан, услышав, видимо, что Эдмунд подошёл к нему. — Как оно называется?       — Акация, — ответил Эдмунд. — Такое же дерево есть и в моём мире.       — Там оно тоже так красиво цветёт? — Каспиан пытливо посмотрел на Эдмунда. — Я никогда не видел ничего прекраснее.       — Тоже красиво, но не думаю, что так, как в Нарнии, — уклончиво сообщил Эдмунд. В какой-то мере ему было стыдно признавать, что в Англии он не очень-то интересовался растениями, считая это чем-то крайне глупым. — А ещё… На нашем земном языке цветов соцветие акации означает скрытую любовь.       Почувствовав удивлённый взгляд Каспиана, Эдмунд быстро отвернулся, пряча уже совсем откровенно краснеющие щёки. Зачем, чёрт бы его побрал, он сообщил такую идиотскую подробность, достойную разве что любовных романов Сьюзан? Он уже не в первый раз нёс подобный бред в присутствии Каспиана, обещал себе следить за языком, а затем это повторялось вновь. Эдмунд и сам не понимал, что происходит, однако факт оставался фактом: рядом с Каспианом было не только хорошо, но и странно.       — Эдмунд, — вдруг негромко позвал Каспиан. Эдмунд обернулся и обомлел: в руках у принца была небольшая веточка акации, которую он несмело протягивал ему. Судя по тому, что дерево продолжало беззаботно качать ветками, Каспиан не обидел его и не порезал неосторожно мечом, но… Эдмунд недоуменно вскинул бровь, но что-то в глубоких карих глазах напротив заставило его понять.       — Ты хочешь сказать… — Эдмунду вдруг захотелось рассмеяться. Собственные несдержанность и смущение в присутствии Каспиана вмиг стали такими простыми и очевидными, что даже осознание происходящего — очень нестандартное осознание — не выбило его из колеи. Эдмунд протянул руку и взял душистую ветку; ему как никогда захотелось зарыться лицом в мягкие соцветия и вечно наслаждаться ласковым ароматом весны.       — Я не мог упустить возможность, — Каспиан неловко отвёл взгляд. — Ты сказал, что в твоём мире акация означает тайные чувства… Но теперь мой подарок неактуален, если ты догадался.       Не пряча улыбку, Эдмунд осторожно опустил ветку на траву, затем распрямился и шагнул к Каспиану. Счастье, бьющееся в груди, требовало выхода, и отказываться от него он больше не мог. Каспиан смотрел на него с настороженностью, будто бы не знал, чего ожидать. Во имя Аслана, неужели он ничего не понял?       В первый раз Эдмунд коснулся губ Каспиана мягко и быстро, будто на пробу, чутко следя за реакцией на свой решительный шаг; впрочем, глядя на алеющую гладкую кожу, сдерживаться он больше не мог. Ещё никогда Эдмунд не целовался с такой отчаянной нежностью, и, определённо, никогда ранее ему на голову в процессе не падали маленькие белые цветы. Оторвавшись от Каспиана, он осмотрелся вокруг. Они, кажется, попали под белый дождь из цветов акации: Эдмунд мог слышать мягкий тонкий смех, раздающийся вокруг, но это великолепие, будто бы сошедшее со страниц самого ванильного романа на книжной полке старшей сестрицы, не могло затмить блеска тёмных карих глаз напротив.       — Ты и правда это чувствуешь? — с придыханием спросил Каспиан. Он улыбался — так счастливо, как, наверное, никогда до этого, — и Эдмунд неосознанно скопировал его улыбку.       — Конечно. И даже больше.       И когда Каспиан вновь шагнул к нему, чтобы ещё раз поцеловать, Эдмунду меньше всего хотелось покидать этот холм и снежно-белую акацию.

***

      Эдмунд сжал зубы. Тогда он ощущал лишь счастье, а теперь… В том, что ветку отправил Каспиан, он ни разу не сомневался — слишком уж это было очевидно. Значит, Каспиан всё-таки догадался. Что же, вполне в его стиле — гибкостью ума он всегда мог посоперничать даже с самим Эдмундом. Выслушать свидетелей, сопоставить факты и сделать вывод — пожалуй, даже слишком просто для Каспиана. Впрочем, от этого Эдмунду было не легче.       Первая мысль, посетившая его сознание, — сбежать. Но как объяснить это зверям, которые на него рассчитывают? Что сказать Пипайсику, которому определённо интересно, почему Эдмунд так бурно реагирует на цветущую ветку акации? Нет, это не вариант. Пусть Эдмунд не был больше королём, но он оставался воином и рыцарем, а сбегать от проблем — вовсе не по-рыцарски, особенно если учесть, что из себя представляет эта самая проблема. Оставалось только надеяться, что, не получив ответа, Каспиан не станет соваться в лагерь, и их встреча не состоится. Сейчас Эдмунду больше всего на свете хотелось схватить меч и метнуться навстречу Джадис, чтобы поскорее одолеть её и покинуть этот причиняющий боль мир, но разум удерживал его от этого опрометчивого поступка.       Вместо этого Эдмунд резко отдёрнул полог и вышел в сумерки.       — Куда вы? — тут же поинтересовался Пипайсик, как и обычно, несущий стражу около шатра Эдмунда.       — Прогуляться, — немного резко ответил Эдмунд. Обижать Пипайсика, конечно, не хотелось, но сейчас ему было не до сантиментов и вежливости.       — Но, ваше величество, уже темнеет, это очень опасно! — В порыве Пипайсик даже забыл о том, что Эдмунд теперь лорд Франциск. Что же, сейчас Эдмунду было на это плевать. — Я пойду с вами.       — Ты останешься в лагере, — Эдмунд так посмотрел на Пипайсика, что тот больше не стал спорить. Пригвоздить взглядом он всегда умел убедительно, и навыки, видимо, вернулись. — Со мной ничего не случится. Я ненадолго.       — Берегите себя, — напоследок произнёс Пипайсик, осознав, что уже ничего не сможет сделать. Эдмунд закрепил ножны на поясе и направился к выходу из лагеря. Сегодня стражу нёс Реввус; к счастью для Эдмунда, он лишь кивнул, но спрашивать ничего не стал, видимо, понимая, что слова не будут иметь никакого смысла. Оно и к лучшему.       Ночной лес встретил Эдмунда прохладой, но он почти её не почувствовал: слишком сильным был внутренний холод. Деревья не пели, солнце давно зашло, поэтому всё выглядело безжизненным и каким-то жутким. Впрочем, Эдмунду было всё равно. Он решительно шёл вперёд, не разбирая дороги, пока в голове крутились самые разные мысли.       Он почти не ощущал усталость, но вскоре у него перехватило дыхание, и Эдмунд схватился рукой за ближайшее к нему дерево. Будто бы чувствуя его состояние, холод пустил свои корни ещё глубже, обдавая его ледяной волной. Эдмунд сжал зубы. Ему казалось, что за день он с этим смирился, но, как оказалось, холоду ещё осталось, чем его удивить. Занятно. Может, его тело так реагирует на близость Джадис? Нет, бред. Раньше такого не было, так почему должно произойти теперь?       Эдмунд отлепился от дерева и вздохнул. Что же, один плюс у этого всего точно был: мысли о холоде отвлекали его от раздумий о Каспиане. Он хмыкнул и осмотрелся. Уже совсем стемнело, и только луна еле-еле пробивалась сквозь густые зелёные кроны. Пипайсик был прав: разгуливать в такое время и правда очень опасно; к тому же, своим побегом Эдмунд ровным счётом ничего не решил. Придя к выводу, что шататься тут смысла больше нет и пришло время вернуться в лагерь, Эдмунд сделал решительный шаг назад, как тут замер, заметив кое-что необычное.       В том месте, где он касался дерева, ствол был покрыт тонкой ледяной коркой. Она будто бы расползалась вверх и вниз от точки, где находилась его ладонь, желая охватить всю кору и убить зародившуюся в дереве жизнь. Эдмунд отшатнулся. Неужели Джадис добралась уже и сюда? Может, холод усилился из-за того, что он дотронулся до льда? Он осмотрелся, но остальные деревья стояли, как и прежде, без единого намёка на приближающуюся вечную зиму. Вокруг всё так же царила весна, и догадка буквально ошпарила Эдмунда, если так можно выразиться, учитывая его состояние.       Этот лёд призвал он сам.       Колени подогнулись, и Эдмунд упал на мягкую траву. Он успел принять решение отказаться от собственных чувств, узнал, что его любимый король женился, и готовился к новой встрече со своим давно почившим злейшим врагом, но ничто из этого не выбило его из колеи так, как это страшное осознание. Перед глазами Эдмунда замелькали воспоминания: мёртвые деревья, гнущиеся под тяжёлым слоем льда, сотни каменных изваяний, когда-то являющиеся живыми беззаботными нарнийцами, лис, на его глазах превращающийся в камень и смотрящий на него так, будто бы его предали. И самое главное — перекошенное от злобы лицо Джадис, её звонкие пощёчины и протянутая к нему рука в кургане Аслана спустя тысячу нарнийских лет. Вот какие ассоциации вызывала ледяная магия у каждого нарнийца, особенно если это древний король, имеющий к тем событиям прямое и непосредственное отношение.       И сейчас Эдмунд по какой-то непонятной причине завладел частью этой силы — как иначе объяснить то, что он сумел создать лёд? Он невидяще уставился в землю, не желая верить в произошедшее. Может, это вовсе не Аслан призвал его в Нарнию? Возможно, на этот раз его миссия — не спасти, а погубить? Эдмунд прикусил губу, остановившись, только когда почувствовал на языке кровь.       А что, если ему просто показалось? Эдмунд на свой страх и риск коснулся рукой травы. Ничего не произошло — она так и осталась зелёной, насколько он мог видеть это в свете луны. Но, подняв глаза, он снова заметил покрытый льдом ствол. Значит, магия работала не от всякого прикосновения. А как тогда? Эдмунд попытался вспомнить, что он делал в прошлый раз, а затем, сконцентрировавшись на внутреннем холоде, вновь прижал ладони к траве. На этот раз у него получилось, вот только теперь он успел убрать руки, прежде чем ледяная корка расползлась по всей поляне.       Осторожно поднявшись, Эдмунд подошёл к невольно покалеченному дереву. Касаться его он боялся — мало ли, как решит повести себя страшная магия? — поэтому просто прижался к нему ухом и прислушался. Дерево определённо не погибло, и Эдмунд с облегчением выдохнул.       — Прости, — прошептал он, с сожалением глядя на лёд. Оставалось надеяться, что дневное солнце растопит его, и дерево вновь сможет жить, как прежде.       Буквально десять минут назад Эдмунд был полон решимости вернуться в лагерь, а теперь толком не знал, стоит ли это делать. Что, если магия навредит нарнийцам? Как они вообще отнесутся к подобному? Даже если он назовёт им своё настоящее имя, это нисколько не поможет: кто-то обязательно припомнит почти забытую легенду о предательстве короля Эдмунда и жертвоприношении Аслана, и тогда… Меньше всего на свете Эдмунд хотел, чтобы его боялись или, что ещё хуже, ненавидели и презирали. Холод плескался в нём, этого не отнять, но он отчаянно не желал ему подчиняться. Причинить боль стране, в которой он вырос, — о таком Эдмунд не мог даже помыслить. Шестерёнки в голове вновь яростно закрутились, пытаясь принять решение, но теперь даже Справедливый король понятия не имел, что ему делать и куда теперь идти. Ещё никогда со времён плена у Джадис он не чувствовал себя таким беспомощным в Нарнии, и это убивало весь настрой.       Был бы тут Аслан… Хотя теперь Эдмунд вообще не был уверен, что Лев в принципе ещё хоть раз к нему явится. Это раньше он был Золотым королём и отважным героем, а кто он теперь? Белый Колдун? Звучит отвратительно. Если это наказание за прошлые проступки, то Эдмунд теперь получил его сполна.       Он мог и дальше ненавидеть себя и терзаться, но вдруг послышались шаги. Идущий явно хотел остаться незамеченным, да только не на того напал: Эдмунд обладал достаточно чутким слухом, который не дал ему упустить появление врага. Наверное, это кто-то из лагеря решил проверить, где он. Эдмунд напрягся: попадаться на глаза нарнийцам он пока не был готов. Он сделал несколько широких шагов назад, как вдруг понял: он отступает в сторону лагеря, а шаги доносятся с противоположного края поляны.       Чёрт возьми.       Эдмунд вытащил меч из ножен и приготовился отбиваться. Да, это мог быть и друг, но в положении, в котором оказалась Нарния, следовало настраиваться на худшее. Не сказать, чтобы Эдмунд испугался: в Золотой век он был лучшим мечником Нарнии, и сейчас, когда он тренировался с Реввусом, навыки молниеносно вернулись к нему, хотя в Англии он сомневался, что ещё когда-нибудь сможет взять в руки холодное оружие. Но врагов могло быть и больше, и тогда…       Шаги на несколько секунд стихли; Эдмунд напряжённо сжал клинок, прислушиваясь. Из-за деревьев на той стороне поляны показалась высокая фигура с огромным мечом наперевес. Заметив Эдмунда, она тут же рванула к нему. Что же, сомневаться больше не приходилось: это определённо враг. В темноте Эдмунд не мог разглядеть лицо, ну да какая, впрочем, разница?       Странное чувство: когда мечи впервые с лязгом встретились, Эдмунд почувствовал себя в своей стихии. Битва уже давно не являлась для него чем-то пугающим; напротив, он ощущал азарт всякий раз, когда уклонялся от выпадов соперника. Пальцы крепко сжимали рукоять, глаза горели, а в сердце впервые за день вспыхнул огонь: Эдмунд не боялся, он знал, что одного противника точно одолеет, поэтому позволил себе отдаться эмоциям и забыть о том, что тревожило его мысли.       Соперник оказался не таким уж и слабым и почти не уступал Эдмунду в навыках, но так было даже интереснее: он не мог пробить оборону, но так же ловко и умело уклонялся от выпадов Эдмунда. Пожалуй, это было даже весело; извращённо весело, самое то для Эдмунда теперь. Он отпрыгнул вправо, не позволяя вражескому мечу коснуться его, а затем поднырнул вниз, пытаясь нанести удар в живот. Тщетно. Снова.       Наконец Эдмунду улыбнулась удача: ему удалось зацепить противника. Он схватился за раненую руку, и Эдмунд воспользовался этим, приставив меч к горлу. Вот только он просчитался: рана оказалась не такой уж и критичной, раз враг сделал резкий выпад, и в следующую же секунду Эдмунд ощутил кончик лезвия на собственной шее. Чёрт. Ситуация была идиотской: они стояли, держа мечи у глоток друг друга и не предпринимая никаких попыток прикончить соперника.       Лунный свет неожиданно осветил поляну, и хотя лицо противника Эдмунд разглядеть так и не смог, лезвие его клинка засияло, и что-то на нём заставило его опустить взгляд и присмотреться. Конечно, разглядывать приставленный тебе к горлу меч — последнее, что нужно делать в таком положении, но Эдмунду показалось, что вязь, покрывающая его от верхушки и до рукояти, ему знакома. Света было достаточно, чтобы разобрать слова:       Оскалит Аслан зубы — зима пойдёт на убыль…       Пожалуй, Эдмунд знал только один такой меч.       — Каспиан?! — вопрос вырвался неосознанно, просто потому, что именно он был хозяином Риндона: сперва меч официально передал ему Питер, а затем и сам Эдмунд. И если он оказался у кого-то другого… В тот же миг луна, будто издеваясь, осветила тёмные длинные волосы, такие же тёмные глаза и лицо, повзрослевшее и возмужавшее, хотя особого значения это не имело: Эдмунд узнал бы его даже спустя тысячи лет.       — Эд? — Голос тоже не изменился: он звучал с такими же щемящей нежностью и удивлением, как в тот день, когда Эдмунда, Люси и Юстаса выловила из Восточного моря команда «Покорителя Зари». Тогда Каспиан тоже не ожидал его увидеть, а что было потом, когда он повёл его смотреть каюту, Эдмунд до сих пор вспоминал с несвойственной ему дрожью.       Меч, такой теперь ненужный, выпал из безжизненных рук. Эдмунд практически услышал, как рушится его план, а вместе с ним — и внутренний блок, мешающий ему сделать шаг. Всего один шаг — разве в этом есть что-то плохое?       Пожалуй, всё же нет.       Губы Каспиана были такими же шершавыми, как и тогда, разве что сейчас на них не чувствовался ставший привычным за время путешествия на «Покорителе Зари» привкус соли, но какая к чёрту разница? За годы Каспиан не растратил той напористости, с которой он сейчас целовал Эдмунда. Его руки, теперь уже без меча, обхватывали талию, беспорядочно скользили по спине и зарывались в волосы, и всё, что мог Эдмунд в ответ, — сдаться, насладиться тем, о чём он, тайком кусая губы, мечтал весь этот год. Ему даже начало казаться, что спящие деревья активнее зашелестели листьями, будто бы радуясь воссоединению, и поверить в то, что какие-то десять минут назад он был готов отказаться от этого, он уже не мог.       Или мог?       «Какого чёрта ты делаешь, Эдмунд Пэвенси?» — поинтересовалось подсознание. Оно уже не вальяжно сидело, скрестив руки на груди, а яростно скакало внутри, бессильно пытаясь докричаться до здравого смысла. Эдмунд вздрогнул, и на этот раз причиной были вовсе не прикосновения Каспиана. Действительно, что он творит? Не он ли давал себе клятву больше никогда не поддаваться этим эмоциям? Собравшись с силами, Эдмунд отстранился. Пора понять, что так больше продолжаться не может.       — Что ты тут делаешь? — беспристрастно поинтересовался он, стараясь не выдать происходившую внутри бурю. Чёртов Каспиан. Он не виноват, конечно, но всё же. Какого дьявола он сунулся в ночной лес в такое опасное время?       — Уверен, что этот вопрос должен задавать ты? — Каспиан склонил голову набок, а его глаза всё ещё блестели. Не понял. Видимо, Эдмунд был недостаточно убедителен.       — Я уверен в том, что тебе решительно не следует здесь находиться, — Эдмунд подобрал меч с земли и максимально равнодушно посмотрел на Каспиана, отмечая, что его лицо начало меняться. Кажется, теперь до него дошло, да только Каспиан не был из тех, кто мог так просто отступить.       — Что происходит? — Он ощутимо напрягся, а на красивом лице заиграли желваки. Эдмунд знал, что не сможет отвернуться, поэтому просто надеялся, что холод, исчезнувший с появлением Каспиана, вернётся и отрешит его от этих неуместных эмоций.       — Ты подвергаешь свою жизнь опасности, разгуливая здесь без охраны, — продолжил гнуть своё Эдмунд, делая вид, что не понимает истинного смысла слов Каспиана. Признаться, хоть он и был экспертом в области лжи, в этот раз обманывать получалось из ряда вон паршиво. — Как бы там ни было, я не хочу, чтобы тебя порвали на клочки прислужники Джадис, поэтому…       — Тебе известно о Джадис, — Каспиан сделал шаг вперёд, а его голос стал звучать вкрадчиво. — Значит, ты успел разузнать обстановку в Нарнии, но за всё это время ни разу не додумался найти меня? — Он стиснул зубы. — Я не узнаю тебя, Эдмунд.       — Если я чего-то не сделал, значит, причины у меня были, — парировал Эдмунд. Ему бы стало куда легче, если бы Каспиан сейчас развернулся и оставил его; всяко лучше, чем убеждаться в том, что не один он не спал ночами, мечтая оказаться не здесь и не с теми.       — Ты хоть понимаешь меня?! — вдруг совершенно несвойственно рявкнул Каспиан; Эдмунд не помнил его таким злым даже когда он чуть не прикончил своего тирана-дядюшку. — То есть… К Таш, Эд, — тон вновь стал спокойным, и Эдмунд неожиданно для себя самого мысленно хмыкнул. Всё же на какую-то долю Каспиан остался тем мальчишкой, которым был в их первую встречу, поэтому не мог долго злиться — даже когда оппонент этого, бесспорно, заслуживал. — Сперва я полюбил тебя так искренне, как никого другого, потом Аслан — я своими ушами это слышал! — сказал, что ты никогда не вернёшься, и я каждый день этих трёх лет грезил о том, что однажды окажусь в стране Аслана и встречу там тебя. И теперь ты здесь, в Нарнии, стоишь передо мной и… Ты ведь даже не искал встречи, правда?       — Поэтому ты женился на Лилиандиль? — выпалил Эдмунд, тут же пожалев о своих словах. Это сорвалось с языка абсолютно бессознательно, будто бы реплика принадлежала не ему, а внутреннему ревнивому собственнику, который всё ещё не отпустил и исступлённо орал «Моё!» всякий раз, когда Каспиан оказывался рядом. В данный момент Эдмунд его ненавидел.       — Так дело в Лилиандиль? — Эдмунду показалось, что в глазах Каспиана снова промелькнуло что-то весёлое. Зря. — Эд, если проблема в ней, я могу объяснить…       — Проблема не в ней. Точнее, и в ней тоже, но далеко не только, — Эдмунд не выдержал и отвернулся. Где эти чёртовы холод и безразличие, когда они так нужны?       — Тогда объясни мне, — Каспиан решительно уставился на Эдмунда, и в этом взгляде было всё, что Эдмунд так боялся там увидеть: непонимание, злость и бесконечная боль. Последнее явно хуже всего. Лучше бы Каспиан забыл и наслаждался новой жизнью, чем это. Эдмунд сжал кулаки.       Он многое мог бы сказать — о том, что они принадлежат разным мирам и потому не могут быть вместе. О том, что у Каспиана новая жизнь, и ему следовало бы заняться ею, а не цепляться за прошлое. О том, что любит его настолько, что не хочет ещё раз разбить ему сердце. О том, что сам не выдержит очередной разлуки.       О том, что он чёртов Белый Колдун.       Пожалуй, ледяная магия оттеснила все предыдущие причины на ступень ниже, возглавив список «Почему мне нельзя остаться с Каспианом». Больше всего на свете Эдмунд боялся навредить тому, кого любил больше всего на свете, а кто знает, как поведёт себя холод? Вдруг однажды Каспиан станет жертвой этой тёмной силы? Нет, этого Эдмунд допустить не мог, равно как и рассказать обо всём Каспиану. Он победит Джадис, вернётся домой, и об этом никто никогда не узнает — вопрос решённый.       Теперь следовало донести это Каспиану.       — Нет. — Такое простое слово.       «Это всё, на что ты способен?»       — Эдмунд.       — Кас.       Некоторое время они просто смотрели друг на друга: умоляющий взгляд скрестился с непреклонным, и защита Эдмунда не смогла выстоять в этой схватке. Он ненавидел сам себя, однако… Возможно, так будет и лучше. Если Каспиан знает, смысла в маскараде нет: он признается нарнийцам в том, кем является, и будь что будет. А Каспиан… Возможно, узнав, кто на самом деле теперь его любимый Эдмунд, он наконец поймёт, что нет смысла гоняться за прошлым. Эдмунд отчаянно не хотел, чтобы Каспиан его боялся, но… Холод резко вернулся вместе с лёгким цинизмом, и это было очень кстати.       — Хорошо, но у меня есть условие, — Эдмунд скрестил руки на груди и испытующе уставился на Каспиана; тот выдержал его взгляд. Неплохо. — Сейчас мы вернёмся в лагерь, а завтра я расскажу тебе, в чём дело. Идёт?       — Объяснишь мне, почему называешь себя Франциском Орландским и бегаешь от меня, будто я тебе враг? — поинтересовался Каспиан, стараясь звучать безразлично; впрочем, Эдмунд чувствовал, сколько в его голосе боли, и это ранило хуже клинка. Может, стоило поддаться Каспиану в битве? Это решило бы столько проблем...       — Объясню. Я ведь пообещал, — Эдмунд развернулся, не в силах больше смотреть на Каспиана. — А теперь идём со мной. Я смогу себя защитить даже в тёмном лесу, а вот ты…       — Теперь ты считаешь, что я слабак? — хмыкнул Каспиан где-то за его спиной. Эдмунд покачал головой. Он имел в виду свои силы, но пока об этом говорить было рано.       В лагерь они вошли вместе; глаза Реввуса и ещё пары стражников расширились в удивлении, когда они увидели, что Эдмунд вернулся не один.       — Ваше величество, какая честь, — Реввус склонил голову в поклоне; остальные звери последовали его примеру. — Мы не ждали вас, просим прощения…       — Король Каспиан проведёт эту ночь в нашем лагере, — по привычке распорядился Эдмунд, скользя взглядом по нарнийцам. — Подготовьте шатёр и усильте его охрану.       — Лорд Франциск… — Реввус вдруг потупился. Причина даже развеселила Эдмунда: кентавр сейчас оказался меж двух огней. С одной стороны, выполнять приказы Эдмунда стало уже привычным делом, но теперь, когда в лагере присутствовал король…       — Не стоит колебаться, Реввус. Делай всё так, как велит… лорд Франциск, — Каспиан буквально выплюнул это имя, но подобная спесь уже не удивляла Эдмунда. В конце концов, у Каспиана и правда имелся веский повод злиться.       — Как будет угодно, — Реввус снова поклонился.       Эдмунд не смотрел, куда отвели Каспиана; он вернулся в свой шатёр, где его уже ждали. Впрочем, разговаривать с Пипайсиком хотелось меньше всего. Пожелав мышу спокойной ночи, он задвинул полог и только теперь, оказавшись в одиночестве, позволил себе приглушённо застонать в одеяло.