Лёд и чешуя

Ещё совсем недавно Саман была сторонней наблюдательницей, и мысли не имеющей вмешиваться в дела, напрямую с ней не связанные. Она не задумывалась о подобных вещах, но теперь ей было до странного радостно видеть, как быстро Дрезен наполняется жизнью – и шумом, голосами, звуками кипящего жизнью города. Сюда прибывали не только солдаты, но и торговцы, строители, и даже барды. Иногда Саман узнавали на улицах: новости об успехах командора не могли остаться без внимания. Впрочем – это случалось недостаточно часто, чтобы она могла в полной мере почувствовать себя живым символом – но это был вопрос времени. В этот ясный вечер на площади у постоялого двора новоприбывшие барды собирали вокруг себя все больше слушателей. Саман слышала, как музыка разлетается, отражаясь от каменных стен, переливчатой рябью разбиваясь на осколки. Она подошла ближе и бросила несколько золотых монет в перевернутую атласную шляпу, лежащую на мостовой; несколько слушателей последовали её примеру. Саман тоже решила ненадолго остановиться и послушать. Пусть сгорают уголья бесчисленных дней В обнажённой груди дотла. Не имеющий голоса логос во мне Раскаляется добела. Голос барда, странно завораживающий, напоминал о шуршании гальки, обточенной морскими волнами. Голос бардессы – напротив – вызвал в памяти сравнение с горным ручьём, ледяным и чистым. Женщина едва касается струн арфы – и звуки рассыпаются, как солнечные блики на поверхности воды. Голоса, такие непохожие, вместе составляли притягательную гармонию, подчеркивая выразительность, дополняя и усиливая, будто по отдельности они звучали бы тише. Саман была уверена, что раньше не слышала ничего подобного. Радость моя, подставь ладонь, Можешь другой оттолкнуть меня. Радость моя, вот тебе огонь, Я тебя возлюбил более огня. Незнакомая песня пробуждает странную легкость, будто заставляя снова вспомнить чувство, которого Саман никогда раньше не испытывала. В этот момент ей неожиданно захотелось привести сюда Ланна, чтобы разделить с ним свое впечатление от музыки. Такая малость – но ей хотелось поделиться этим настроением, что казалось хрупким и мимолетным. Его трудно было описать словами, но отчего-то Саман пребывала в уверенности: Ланн сможет ее понять. Если она ошибается, и он не поймет – Саман хотя бы не будет жалеть об упущенном шансе. В таком случае – просто увидеться, обменяться ничего не значащими фразами – было бы достаточно. Но прежде – Саман сворачивает на противоположную сторону площади, к торговцу книгами: так у неё будет формальный повод для встречи. Ланн, практикуясь в чтении, проявлял такое же упорство, дисциплину и целеустремленность, как если бы тренировался в стрельбе. Неудивительно, что он делал успехи: давно прошло то время, когда ему приходилось прилагать усилия и вглядываться в каждое слово. Тем не менее, читать вслух – и злоупотреблять вниманием, как он однажды выразился – он по-прежнему любил. Как и Саман любила слушать его. Верное имя откроет дверь В сердце сверкающей пустоты. Радость моя, ты мне поверь – Никто не верил в меня более, чем ты.