сказка

нил в воде, а вода в ниле. везде: в ушах, во рту, в носу. немного натекло под лоб, резво промыло мозги, оставив на них мокрые песчинки. в глубинах холодно, и голова нила как раз там. вода над носом кажется бесконечной толщиной, плотным покрывалом без воздуха, из которого невозможно выбраться. но нет, нога резко дёргается, выныривает из рассыпчатого, тяжёлого песка. вода расступается и по мокрой стопе ударяет ветер. холодно, и что-то вжимает нила в дно, что-то большое и тяжёлое, с цепкими пальцами. нил расплывчато видит, как его тонкие запястья впечатываются в мокрый песок, как их прижимают, как от воды пухнут пальцы. что-то начинает давить на шею, и синие омертвевшие губы уже не борются с водой. пускай она затекает в самую сущность нила, пропитывает каждую клеточку. вода везде, плещется в костях и в мыслях, запускает свои студёные лапы в лёгкие. и боль прогрызает всё: нос, рот, щёки, жжёт гортань, стекает вниз, захлёстывает лёгкие. нилу хочется кричать, вырваться и уплыть. но что-то грузное вжимает его в дно, а солнце кажется так далеко. поддёрнутый рябью зелёный шарик. лёгкие расслабляются, губы и руки тоже. нил уплывает, подобно течению, или весеннему ветру. растворяется, сам становится зелёными водорослями, причудливо обвисшими. нила подхватывает и уносит течение, как заботливая мать. прочь, а нил и есть вода, такая лёгкая и холодная вода. нил сам бежит сквозь пальцы, сам шумит во время грозы. самого его так много, целая река. сверху, примерно на уровне солнца, просыпаются звуки. кто-то что-то бубнит, кто-то что-то кричит, а кому-то ничего не надо. нилу уже ничего не надо. просыпаться в сухой комнате после того, как становишься водой, тяжело. здесь всё идёт слишком быстро, течения нет, и кислородная среда непривычная. сначала распахиваются губы, сухие, обветренные. проверяют, воздух или вода над тобой. потом подключается нос, и наконец, глаза. нил лежит, сверху на лицо ложатся первые лучики солнца. очерчивают сонные глаза, рыжие ресницы, шрам под подбородком, древний и чуточку любимый. белые простыни пахнут спокойствием, дерево стен начинает теплеть. утро, дом ещё не ожил, но нилу пора. только вот что-то мешает, обнимает где-то внизу и сопит. нил глядит. рыжая макушка, неровно остриженные волосы. обгрызенные ногти и короткие пальцы. курносый нос, упирающийся ему в живот. младшая сестра, дороти — ей пятнадцать, она пугливая, словно птица. потому что слишком мало знает — так говорят отец и мать. нил же думает, что дороти наоборот, знает много, такого же мнения река. только вот откуда такая мысль в голове — то ли от песчинок, оставшихся после сна внутри головы. то ли это шепчет ветер, дующий с реки. нил не помнит, но уверен. дороти говорит только с ним, а с другими не хочет говорить ни в какую. страшится, а чего — нил не помнит. аккуратно встаёт и укрывает сестру. ей спать до полудня, а у нила дел по горло. хорошо пробежаться по тёплому дому и выпрыгнуть на крыльцо. ветер треплет край верней рубашки, дверь скрипит, а старые, линялые кеды глухо стучат по дубовым ступеням. руки на перилах, а затем разрезают воздух. мелькают белые ладоши на рассветном небе. нил резво спускается к реке, а мир вокруг зеленеет, и солнце оживает, сонно потирает свои лучики. вода с утра холодная, трава мокрая, кеды тоже. склон перед рекой обрывистый, песок будто пузырится, лежит кочками. у кромки воды он темнеет, сглаживается. вода обхватывает запястья ледяным кольцом, поддаётся мелкой рябью. нил протирает лицо, и рассветный холод кусает за щёки. времени любоваться на голубоватый и тихий мир нет. нил слышит как недовольно хлопают крыльями куры, как их землянка ходит ходуном. спешит к ним, проворно прыгая. пшено перекатывается в ведре, скрипит дверь, и белые пальцы черпают жёлтые кругляши. куры резво подбирают крупу, дерутся, клокочут, махают крыльями, а посреди них стоит петух, важный и незыблемый. нил глядит на петуха взглядом а-ля «не ёрничай». петух сам крупу с земляного пола не подбирает, голову резко не вскидывает. подбегает к курице, которая уже готова полакомиться. и забирает, толкает белую тушку. пока петух важничает, нил смотрит на масляную лампу под потолком. курицы — птахи слепые, кланяются масляной лампе, как солнцу, как богу, а настоящего солнца не видят. может, не хотят видеть, а может, петух запрещает. нил мотает головой, идёт прочь из курятника. к верной стае своей. стая его огромна, да только уменьшается быстро. сегодня бегает один пёс, с рыжим пятном на серой шкуре, завтра его сменяет рыжий пёс с серым пятнышком. большинство собак цвета полей. словно солнце в зените растекается по свалявшейся шерсти на боках, по грязным лапам, затекает между чёрных и добрых глаз. у собак на шее грязные, истончившиеся бечёвки, с комьями земли между волокон. когда-то белые, а сейчас цвета чернозёма. нил отвязывает собак от ночного столба. одинокого, железного, а собаки не понимают, зачем их на ночь привязывают. они ведь не убегут, и нил это знает, но отец слова в лае и круглых карих глазах не различает. собаки прыгают, играются, заливаются лаем. «просыпайтесь, двуногие, не видите что ли, солнце-мать восходит, день рождается, ветер загривок проглаживает! эй, друзья грязнолапые, подруги толстобрюхие, а ну-ка, запевай!». и ещё много подобных речей, нил любит слушать главного сказителя собак, полностью жёлтого, с рыжими подпалинами. нил смеётся, теребя его за ухом, а тот норовит то укусить, то лизнуть, то поделится нотами общего дворового гимна. частокол лая заполняет полянку, далековатую от реки и совсем близкую к дому. словно кто-то вбивает гвозди в иссохшее дерево. а небо над жёлтыми и чёрными макушками голубое, мир зацветает белёсым, а собаки, в отличие от куриц, знают, что такое мир. нил тоже знает: его мир начинается с шума реки, с рассветными лучами и розовой полоской горизонта. заканчивается непроходимым, ярко-зелёным частоколом леса. таким, что даже смотреть страшно. не то что думать. с рассветом расцветает и дом, и семья. брюхастая мать суетится на кухне, нил и сам может, да нельзя. отец будет ругаться. завтрак, а далее заботы. «нил, принеси воды!», «щавеля во дворе порви, да порежь, пока отец не видит», «нил, нил, а ты нас не поймаешь!». нил таскает воду, таскает траву, в перерывах бегает за двумя сёстрами. самая младшая олли, ножки ещё кривые, она еле ходит, а проказничает что надо. чуть старше её барбара, картавит, грызёт ногти, и шалит не меньше. самая старшая из сестёр — дороти — стоит в сторонке, пока мать не скажет «ну отойди, дурёха, видишь, мешаешься!». дороти на улицу почти не выходит. её пугает и река, и пекло, и братья, способные набрать горсть песка и кинуть в лицо. и сёстры, что шепчут «а глупую дороти лес заберёт!». нил шикает на них, а сам опасается. стоит на краю поляны, смотрит на первые, робко стоящие, сосенки. такие тонкие, девственные, словно девушки: их погладишь, а они улыбнуться, и проведут по ладошке в ответ. за соседками тёмными тучами ютятся ели, их широкие еловые лапы, с которых вечно капает мутная вода. дальше нет кустов, только лес, лес бесконечный, череда елей, сосен, толстых берёз. лес возвышается, как царь, над зелёной поляной, над крупным домом и рекой. такой плотный, могучий и сильный, строгий. туда ходить нельзя, а вот к реке — можно. это правило выгравировано под лбом, золотыми буквами, чёрными ожогами. только нил не помнит, откуда. помнит, как тонет во сне, считает, что это воспоминание из детства. когда-то он не ладит с полом — самым старшим братом. которого теперь почему-то нет. и никто о нём не говорит, девочки говорят, что роберт — старший, но нил помнит пола. помнит ещё, как царапают еловые ветки. как неудобно ходить по корням и кочкам, когда на ногах кеды с протёртой подошвой. помнит, что он боится в лесу, но не помнит, зачем. как уклонятся от веток, как пробираться сквозь кусты, помнит и следы. самые маленькие, сзади вытянутые — заячьи, чуть побольше, но не собачьи — волчьи. совсем большие, такие, что от одного вида хочется ноги унести — медвежьи. нил помнит, нил знает, но не понимает, когда пользуется этими знаниями. не понимает, почему не помнит себя в возрасте немного старше дороти. голубые глаза глядят на зелёную чащу — смесь светлого и тёмного, неизведанного. в груди тяжесть, губы пересыхают. забытье пулей пронзает грудную клетку. почему не помнит, для кого не помнит, как забывает? вопросов много, а из ответов только блики на воде и мокрый, липнущий к стопам, песок. вечереет. жёлтые лучи ложатся на тёмную кору, это красиво, но нил смотрит украдкой. нил спускается к реке, переваривая события дня. босой ступает по песку, начавшему остывать. день быстро мчится: нил помогает, всем сразу и каждому по отдельности. отец уходит со старшими на другой берег, роберт дразнится «маленький нил, не плач, скоро и тебя возьмём!». мать с распухшим брюхом учит девочек, рассказывает про травы, как хранить муку, а слушает только дороти. и нил, стоящий за дверью. собачий сказочник съедает синицу, хрустит косточками, как дрова в костре. маленькая олли очень эффектно шлёпается в воду, только мокрым полотенцем между лопаток получает дороти. хотя следить за олли наказывают барбаре, но та слишком занята, весь день дразнит нила. то ведро спрячет, то траву пахучую в пальцах разотрёт, и хлопнет перед носом. то ущипнёт, и не только за нос. нил потирает виски. усталость и забытее чуть душат, голова болит, а в доме опять плач. нил спрашивает, не произнося слов: «брат мой старший, сёстры мои младшие, что же скрываете вы? почему дороти трясёстся от поступи отца, роберт не смотрит мне в глаза, или делает это украдкой. почему никто не говорит, как умер пол, я же помню его, такого широкоплечего и схожего с отцом, но его сейчас здесь нет». ему вторит шум волн, он же отвечает, он же замалчивает. нил смотрит на воду и знает. что-то грядёт. это нилу нашёптывают коршуны, ветер, что пробирается сквозь еловые лапы к реке. будет что-то, что пронзит нила, но пока оно спит, сидит где-то в глубине, чуть копошится во сне. в них же и расцветает, только тихо и медленно. нил знает, что он вспомнит. не для кого-либо, а для себя. вынет эту пулю из груди, осмотрит со всех сторон, и сам решит, что с ней делать. но это будет потом. а пока мокрый песок обнимает стопы, барбара ругается, рассерженно шлёпает по краю обрыва. река оберегает всех своих детей, кого спасает от тряпки, у другого забирает воспоминания. а к вечеру время у́же становится: и ноги передвигаются медленнее, и глаза моргают чаще, и мысли тянутся неспешно, лениво. жёлтыми чешуйками блещет река, тоже готовится спать, стать тёмной и невидимой. но пока она видна, и чуть приоткрывается нилу. жёлтые чешуйки приподнимаются, осколки воспоминаний складываются в картинку. нечёткую, со сколами, но нил вспоминает. отрывочек правды. та вода, тот сон, что преследует его несчётные месяцы. это воспоминание, и совсем недетское. ведь нил больше, и на заднем фоне, сквозь толщу воды, кто-то плачет детским, девчачьим голосом. руки, что прижимают его ладоши к мокрому песку — не как у брата. а такие же грубые, загорелые, со шрамами, как у отца.