сказка

нил в пелене, а пелена не только в ниле, но и вокруг, застилает всё дымкой, своим призрачным телом. в пелене неудобно, жарко, душно, руку поднять нельзя, только смотреть на тяжёлый туман. сырость тонким пальчиком трогает кончик носа, а нил не в состоянии им пошевелить. в пелене повсюду роса, она оседает на виски и одежду, капает с веток. нил с росой друзья, хоть и живут в разных мирах. они крадутся, пробираются через пелену сна к кому-то третьему, очень далёкому от реки и собак, от зелёных массивов и скрежета старых деревьев. но к кому-то не чужому. знакомому, который так же крадётся, только с другой стороны, так же пробирается сквозь дебри. и роса так же впитывается в манжеты брюк, они холодят ноги, а внутренности холодит страх. один лес, одна ночь и двое боящихся, но упрямо идущих. на встречу друг к другу. и у этого кого-то есть прозвище, смешное и сказочное, но так же есть имя. более волшебное, чем прозвище, нил знает. вода не холодит ноги, под кедами не ломаются сучки. нил стоит, окутанный сонным облаком, в нём клубится нечто — эпизодично выплывает, показывает то угол, то бочок, и выстраивается в картинку лениво. картинка подтекает, размазывается, и будто кипит, но нил улавливает лицо. улыбку, ореховые, искрящиеся глаза. картинка расплывается окончательно, превращается в воду, что захлёстывает нила. но нилу не сыро, ему страшно, от близости деревянных стен и того, кто удерживает его под водой. сон оставляет приятное послевкусие, но вода его вымывает. пелену разрезает звук дождя, нил резко всплывает. тёплый воздух бьёт по щекам, и не столько слышен дождь за окном, сколько собственное дыхание. грудь вздымается, а покрывало тёплым комком давит, словно впечатывает в белую простынку, в ил. нил дёргается, чуть не сбрасывает дороти с кровати. притормаживает, укрывает сестру. руки дрожат, а в комнате сплошная темень, и стены кажутся колючими, уже не тёплыми. нил выбегает, ведомый неведомым прорывом. ясно одно: здесь нельзя оставаться, а ответ на вопрос «почему» тонет в пелене, в огне, прожигающим веки. нил помнит, какая на вкус рябина, и как весело прыгать по кочкам, но не помнит откуда. спотыкается, чуть не подворачивает ногу на последней ступеньке. ругается, и понимает, что слово это не речное. другое, принёсшее кем-то из местности за лесом. на улице шумно, гроза. нил несётся через косой дождь, вперёд, к первой осинке, и страха нет. ведь лес не виноват — внутри он добрый, кормит ягодами. нил вспоминает, как обходить небольшое болотце, как правильно кормить белок. как добраться до поляны, окаймлённой берёзами. сзади река сливается с цветом ночи, и руки у неё мёртвые. она не защищает, она притягивает, и теперь нил боится реку, дом около неё. но не боится леса. стоит так близко лесу, чуть шагнёшь, и лес сомкнётся за спиной, обхватит, обнимет; проползёт за рёбра и вгрызётся в самую сущность. но начинается лес с малого, с мелкой сосны, тонкой и хрупкой. нил стоит рядом с такой, громко дышит. опускает ладонь на ствол, его можно руками обхватить. нил не знает, зачем бежал, только рядом с лесом ему не холодно. он слышит треск веток, хлюпанье вмятых в грязь кочек из мха. шаги. и тишина вокруг проникает глубоко и выедает. дыхание, мысли, страх, желание чихнуть и устало побрести в дом. шаги недалеко, и скоро шагавший вышагивает из-под еловой лапы. чуть грязный, шнурок на левом кеде развязался, а под глазом краснеет ссадина. нил щурится, и видит белые волосы, видит и карии глаза. вспоминает кличку — эльф. вспоминает, как бегает по примятым сопкам, прячется среди травы, и кричит «эльф, эльф!». смеётся, а эльф улыбается и садится рядом, нежными пальцами расчёсывая острую траву. нил называет его эльфом только во время дурачеств, шутливых догонялок. в другое время — только имя, оно вертится около висков, и кончик языка бьётся о зубы. но нил не может вспомнить. а эльф останавливается потупившись. завязывает бантик на кеде, потом перевязывает второй. обтирает руки об футболку, и не знает, зачем прибежал. дождь хлещет вокруг, размывает лесные дороги. капли скатываются с широких листьев лопуха, размывая землю под кедами. нил протягивает руку, но не касается. стоит, будто рождение другого мира. рождение грязных, жёлтых страниц или обрывистых снов, заканчивающихся на рассвете. рыжий, чуть грязноватый, с мокрыми манжетами тёмных брюк. тянет руку — что же ты, речной, боишься чужеземца коснуться? — и замирает, склонив голову. эльф не дышит. капли скатываются с острых, будто сосульки, прядок. эльф не смеет коснуться руки. хотя хочется, желание гложет кости, царапает дёсны. эльф робеет и тихо, под стать моросящему дождю, спрашивает: — помнишь? слово тонет в воде, скатывающейся из жестяных бочек водопадом, текучей грязью с леса. дождь усиливается после этих слов, но нил различает. и вспоминает имя — эндрю. на вкус как пломбир, сладкий и дешёвый. — почти всё. последнее слово тонет в скрипе петель двери, широко распахнувшейся. скрип с хрустом сминает всё: полный облегчения выдох эндрю, и водопады, скатывающейся с листов, деревьев, неба. время хрустит, как при взрыве. на крыльцо выходит нечто чёрное, длинное и растянутое, отдалённо антропоморфное. нил хочет закричать, но крик не выходит из горла. нил кричит внутри, и крик проникает в каждую конечность, в каждую живую нить мозга, и вот-вот что-то лопнет внутри головы, так страшно, страшно, страшно. словно на крыльцо вышел не человек, а чудовище. хватается за перила когтистыми лапами, ладошка меньше ранетки, а когти длиннее ветки. смотрит на нила светящимися белыми глазами — ни зрачка, ни радужки, белые огоньки кричат «смерть!». дождь размывает страх на лице, скатывается по щекам. чудовище движется к ним, не моргает, а дождь его не смывает. эндрю хватает нила за руку, они переглядываются, нил кивает. мальчики бегут, от тяжёлой поступи, ломающей стволы и судьбы, от страшной реки, сливающейся с ночью; прочь от злых присказок и строгих концовок, прочь от странных взглядов и забытья. прочь, и река не дотянется водянистыми лапами до рыжей макушки. лес укроет, за лесом спасут. вперёд, только вперёд, а потом разберёмся, зачем бежим! вперёд, чудище из детских снов и тёмных углов ползёт по следам! чудище может войти в лес, но выйти за него — нет. у него ведь клятва с кем-то из чудовищного рода — демон или дух, кто их разберёт. клятва скреплённая кровью — чудище, несмотря на чудовищный мозг, не переступит её. острые края веток хотят хлестнуть, до крови, по глазам, до слепоты, до вскрика. но хлопают только по растопыренным пальцам на дрожащих руках, лес тревожится, так же как тревожатся бегущие. нил бежит, а ноги разъезжаются в грязи, путаются в сучках, и эндрю хватает его за руку. перепрыгивают через поваленные своды они вместе, не держась за руки, но сердца бьются одинаково быстро. и взгляды глаза в глаза — мимолётно, но цепко. на двоих одна мысль «спасёмся, сможем!». влажный ветер и болотная гниль шумят в голове. гнили больше — в лесу душно, а рядом болото, но нил и эндрю знают, как его обходить. а чудище не знает, наступит не на тот ствол, когда дойдёт. но времени думать об этом нет. времени просто думать тоже. от гнили воздух липкий, липнет к щекам, лбу и скуле, неприятно и тошно. но вот гниль прорезает мягкий ветерок, и среди частокола деревьев виднеется свет. и кеды отрешённо бьют по песку с щебёнкой, дождь надоедает, но не прекращается. бьёт по затылку, а вокруг мелкие деревца и россыпь домов. зелёная стена, позади, а через несколько шагов виднеется асфальт. лежит себе, пыльная серая куча, будто нигде и никогда нет размытых лесных тропинок, по которым так неудобно, так страшно бежать. оба дышат надрывисто, оба вспоминают. эндрю стискивает ладонь нила в своей, и прикрывает глаза. от дождя ресницы слипаются, ничего не видно, кроме грязно-фиолетового неба и жёлтых облаков фонарей. и воспоминаний, страшными образами маячущими подо лбами обоих. нил тогда хлебает воду, расплывчато видит, как кто-то дерётся с эндрю, то ли брат, то ли мать. а посреди мокрого песка, посреди разбитых губ и крика «придушу, сволочь!» плачет дороти. маленькая, с острыми коленками, замкнутая в многоугольник слёз, плачет и не знает как помочь. эндрю вспоминает, как хорошо ударяет его кто-то из старших братьев нила. тот, что сваливается в лесное болото, да так и не выбирается. как ползёт он домой, глаза заливает что-то липкое, а коленки все то ли в глине, то ли в крови. и мать качает головой, а у аарона дрожат руки. аарон не спрашивает, молчит, а мать всё носится с вопросами. память медленно ускальзывает. аарон всё такой же — шепчет вечерами, что всё плохое можно пережить. а утром молчит. и нилу страшно, нилу больно, он ладошами закрывает лицо. глаза режет водой солёной, что-то больно бьётся внутри груди, нил чуть ли не воет. но тёплый эндрю рядом, и пальцы у него такие нежные, убирают руки от лица, проводят по линии скулы. эндрю близко, эндрю обжигает, эндрю целует — мягко и медленно. нил дышит, будто бабочка хлопает крыльями. пальцы эндрю поглаживают его ладони, проводят между пальцами. эндрю целует, а у нила губы — полыньевый рай, руки пахнут хлебом и деревом. целуются, будто впервые, аккуратно трогают друг друга и шепчут «прости». поджимают ноги, смотрят вниз, в глаза, но не за спину. там уже ничего интересного нет и не будет. человек напротив гораздо интереснее, теплей, любимее. сзади стелится прошлое, как ровная поверхность реки, отливающая сталью. впереди же будущее, парит неведимкой. дороти, рассказывая эту сказку младшим братьям надеется, что она кончается хорошо.