Was ich liebe

       День теперь начинался с одного простого ритуала: проверить тела на грани жизни и смерти. Половина людей в госпитале лежали в агонии, не в силах больше бороться за жизнь, но пока Клеменс имеет возможность в принципе спасать чьи-то жизни, почему бы этим не воспользоваться? После выполненной со стороны медицины работы, он направился к той самой девушке Афелии, из-за которой вчера пришлось получить мозговой штурм и целую ночь мучатся от кошмаров, боясь каждого шороха. Парень вошел на кухню и увидел темную макушку, аккуратно подошел, слегка улыбаясь. — Мне удалось выпросить у них день. Я помогу вашему брату всем, чем могу. Главное сильно не распространяйтесь об этом. На ее больших глазах навернулись крупные капли, она порывисто обняла доктора, а потом так же резко отстранилась, ощущая на щеках легкий румянец. — Спасибо вам огромное, Клеменс! Я теперь у вас в долгу, просите все, что хотите... — Ничего не нужно. Как доктор я должен помогать людям. Он видел, что та хотела что-то сказать, но юноша кивнул, направляясь к выходу: — Как только я вернусь, сообщу вам. До встречи. Всё, как в лучших традициях — Маттиас галантно ожидал юношу возле авто, который предпочел вести сам. Сейчас лишние глаза здесь ни к чему. На лице мужчины была улыбка, пусть и наигранная, но кому еще здесь доводилось видеть эту, неприсущую Господину, эмоцию? — Доброе утро, Клеменс. — Доброе утро, Господин. Улыбка на лице Маттиаса заставила его смутиться. Она была странной и Клеменс не особо понимал, чему так радуется Харальдссон. Расслабляться было нельзя, но то, что у него хорошее настроение — было неплохо. Он проводил взглядом его фигуру, садящуюся в автомобиль и последовал такому же примеру. Тишину нужно было чем-то разбавить, однако, было сложно сориентироваться в диалоге, ведь добиться расположения не так просто. Маттиас привык действовать радикально и наверняка. В машине заиграла приятная мелодия, которая дала повод окунуться Харальдссону в юность. Машина тронулась с места, покидая приделы лагеря и тех, кто с облегчением выдохнул, когда Господин покинул их, пусть и на время. — Когда мне было семнадцать, я танцевал под нее свой первый вальс. — Это... очень мило. Музыка довольно приятная. Парень увлечённо смотрел в окно, он чувствовал дискомфорт и постоянное напряжение. Этот стресс не позволял ему сосредоточиться на важном. Ну или просто не думать ни о чем хоть раз. Разговаривать с ним о чем-то простом было до боли непривычным, непонятным. Но промолчать было нельзя. — Господин, можно сначала заехать на аптечный склад, чтобы купить нужные медикаменты? Клеменс быстро переводит тему, называет нужный адрес, чтобы не дай волхвам этот разговор не дошёл до чего-то «душевного». «Мальчишка не так прост, как кажется. Может ли он что-то заподозрить? Наверняка. Если ли у него доказательства? Вряд ли.» Мужчина кивает, скорее своим мыслям, нежели просьбе. Ведет он легко и осторожно, еще один приятный бонус в совокупности с его компанией. — Почти на месте. Буду ждать тебя возле машины. Не задерживайся. Раздавать бесцельно приказы было легко, но что бы обыденные фразы не несли в себе потаенной угрозы, было куда сложнее. Маттиас буквально скрепя зубами сдерживается, чтобы не проронить ни одного бранного слова на немецком. Конечно, Клеменс вряд ли его поймет, но суть сказанного будет ясна. Было приятно осознавать то, что дальнейшая дорога прошла более менее в тишине. Продолжать хоть какой-то диалог в принципе не хотелось. Сейчас было главное не это. Блондин постучал в нужную дверь, ожидая ответа, но, люди либо боялись, что за ними придут нацисты, либо просто никого не ждали и поэтому были очень насторожены. Правильно. — Откройте, пожалуйста. Я доктор. Меня зовут Клеменс Ханниган. Я знаю, что Джерому нужна помощь, меня попросила Афелия. Парень надеялся, что это звучало максимально убедительно, чтобы ему поверили и приняли медицинскую помощь. В дверном проеме показалась рыжая голова и хриплый, уставший голос переспросил сказанное ранее: — От... Афелии? Его взгляду тут же пристала машина, явно не сулящая ничего хорошего. — Уходите. Джерома больше нет. Так ей и передайте.

***

Маттиас упорно старался не задерживаться взглядом на спине блондина, ведь прекрасно понимал, что этот жест будет сочтен как контроль. Этого допустить нельзя. «Ты сам всё расскажешь мне. Я сделаю всё возможное, чтобы ты кричал от боли, не веря в то, что всё-таки полюбил меня. А потом... я убью тебя, глупый наивный Клеменс.» Мужчина пнул камушек возле своей ноги и, проследив за его траекторией, поднял взгляд, который упал на цветочную лавку. «Все ведь любят такие незаурядные подарки. Наверное.» — Букет ромашек, — сухо, в свойственно приказном тоне произносит Маттиас, протягивая полторы рейхмарки. — Подарок для вашей избранницы, сэр? — ласково спрашивает пожилая женщина, искренне смотря на заблудшего в собственной лжи и противоречий. Она словно вырвала его сердце и пристально осматривает, пробираясь скрюченными руками прямо в душу. Харальдссон дернулся, порывисто хватая цветы и отступая на пару шагов. Слов благодарности старушка так и не услышала.

***

Дверь резко закрывается, но Клеменс успевает придержать ее ногой, попутно слыша приступообразный кашель. Голубые глаза смотрят на молодого человека, пристально, настойчиво. — Пропустите меня. Я знаю, что он жив. Если вовремя не помочь ребенку, то он умрет. И это будет на вашей совести. Не на моей. – пришлось идти на крайние меры, но спустя пару секунд Ханниган оказывается в ветхой землянке. Джером лежал в кровати, буквально зарывшись в одеяло. — Я испугался. С вами же приехал... Клеменс остановил его жестом, подняв ладонь. — Не бойтесь. Я не причиню вреда. Лицо Клеменса сменилось на очень мягкое и дружелюбное: — Малыш, вылезай. Будем лечиться. Меня зовут Клеменс. Мальчик долго колебался, но все же два больных глаза вылезло из-под укрытия. —Когда Афелия вернется? — Твоя сестра пока работает, но думаю она обязательно найдет выходной, чтобы навестить тебя. А пока давай ты мне расскажешь, где у тебя болит? Джером с трудом смог выразить свое беспокойство по поводу болезни, но в большей степени помог названный парень Афелии. — Принимайте вот эти таблетки, думаю, динамика будет лучше. У него хроническая пневмония. Пока это мой предположительный диагноз. —Спасибо, — парень кивнул, провожая как можно быстрее доктора к двери. — Она не вернется? Клеменс застыл на месте, наблюдая за пустым взглядом, ничего не выражающим лицом. — Я не знаю. Только вы сейчас есть у этого мальчика. Сделайте доброе дело в наше военное время. С этими словами Клеменс вышел из дома. На душе был странный груз, почему-то стало не по себе. Возможно, все сложится очень плохо, а мальчика ждала скорая смерть, если все-таки это окажется туберкулезом. На более подробные обследования не было возможности. — Я сделал все, что мог… — Он подошел к машине, тяжело вздыхая. Еще одна напряженная обстановка. Совершенно не имея ни малейшего представления что здесь забыл фельдшер, Маттиас старательно избегает этого вопроса, задавая новым: как преподнести этот букет? В качестве чего такой сумбурный подарок? — Знаешь... моя мать любила цветы. У неё были такие же светлые волосы. И я хотел бы заехать на ее могилу по дороге обратно в лагерь. Он всё же не смог. Это было выше его сил и самолюбия. — Ваша воля, Господин. — Клеменс смотрит на букет ромашек. Какое интересное совпадение. Это были любимые цветы Ханнигана. Они часто стояли на столе в их доме, когда еще родители были живы, а за дорогой — целое поле таких простых, но очень красивых цветов. По дороге Маттиас не проронил ни слова, хоть его лицо и было все так же напряжено, в голове роились мысли, от которых становилось невероятно тяжело. Он взял на себя тяжелейший груз. За деревьями показались первые могилы. Мотор машины заглох. — Надеюсь тебе хватит ума вести себя разумно в мое отсутствие. Первый шаг уже был сделан, но какой ценой знал лишь один Господин. Среди высоких деревьев он едва отыскал запущенную могилу с давно выцветший фотографией, контуры на которой были едва различимы. Что-то кольнуло в груди, но это чувство быстро испарилось. — Эти цветы не предназначались тебе, но...какая уже разница, мама. Мужчина подскочил, начиная яростно пинать землю, вырывать попадающую под руки растительность, а после минутной слабости упал на колени, жесткой хваткой сцепляя свои волосы. — Как ты посмела уйти так рано!? Ненавижу тебя! Тяжелое дыхание, мокрые от слез глаза. Сколько раз он навещал могилу матери после смерти? Ни одного. Ладонь опускается на холодную плиту, ласково проводя вниз, очерчивая пальцами выгравированное имя. — Ненавижу... моя милая Лисэль... Форма была испачкана, но это последнее, что его волновало. Отныне и впредь он больше не вернется сюда, даже под дулом пистолета, он лучше умрет, чем испытает что-то похожее. Слабость не имела места в его жизни. К счастью, обратная дорога тоже не была обременена странными разговорами со стороны Господина, чему Клеменс несказанно был рад. Его немного настораживало это инициаторство, потому что он не понимал этого человека, а неизвестность, как и всех людей в мире – пугает. Афелию он смог найти так же на своем рабочем месте. Не прошло и минуты, как девушка, увидев своего спасителя, побежала к нему на встречу. В ее глазах читалось очень много вопросов, но самый главный из них – состояние брата. — Я привез ему лекарство, ничего серьезного, он выздоровеет. Сильный мальчик. – Парень поджал губы. Стопроцентной гарантии знать никто не мог, но и говорить горькую правду он тоже не хотел. — Клеменс… я у вас в долгу, который раз. Вы – просто прекрасный человек. Она была готова расцеловать его руки, а может, даже и ноги, а дальше... Ханниган покачал головой, смущенно улыбаясь. Он еще ничего такого не сделал за всю жизнь, чтобы получать настолько высокие оценки со стороны людей. Таких простых и искренних. — Спасибо большое. — Клеменс... – Афелия замялась. — Да? – парень поднял бровь, не понимая, в чем могло быть дело. — Я.. мне… очень стыдно просить у вас что-то еще, но… – девушка перешла на шепот, — Мне нужно отнести обед господину. Я очень боюсь, поэтому... Не могли бы вы отнести его за меня? Это будет последнее, что я у вас попрошу. В ее глазах навернулись слезы, а лицо выглядело настолько жалостливым, что у Ханнигана появился ком в горле. Парень вздохнул. О, какого было осознавать внутри себя, что он боится Господина не меньше? Трусость или просто обычный страх этого тирана, заставили его взгляд метаться, в долгом раздумье стоять и просто поджимать губы. — Ну. Попробую. Хорошо. Получив поднос с едой, Ханниган вновь направился по длинным коридорам, но только теперь в саму ловушку. Холодный пот катился по вискам, но почему это страшнее, чем совместная поездка? Предчувствовалось что-то не ладное, там, в кабинете, неизведанное поле. Кулак опускается на дверь и воспроизводит пару стуков. Таких же, как и в груди Клеменса. Маттиас готов был залиться диким хохотом, ведь теперь имел стопроцентную гарантию своих домыслов. Собственноручно он нарыл пометки, которые Клеменс пытался скрыть, чтобы в дальнейшем опубликовать во всех газетах. Грандиозный скандал. — Нет-нет... Ты сам себя накажешь, маленькая schlampe.* В дверь раздался стук. Отлично, время обеда, а это значит, что Маттиас наконец увидит малышку Афелию, которая так очаровательно мнется при его виде. Забавная. — Заходи, милая. Сегодня постараюсь не кусаться. Он прикусил нижнюю губу в ожидании. Улыбка медленно сползла с его лица, как только в дверном проеме показался гребаный Клеменс. — Ты, видимо, ошибся дверью? — мужчина хмурит брови, не понимая, что происходит. — Где Афелия? Что ответить, Клеменс не знал, ему было до боли в груди страшно, это серьезное, уже злое лицо вынуждало Ханнигана убежать, спрятаться в убежище. Да и поскорее. — Она… Так получилось, что сегодня обед принес вам я. — парень поставил поднос на стол, практически лицом к лицу сталкиваясь с Господином. Вблизи холод обдавал с ног до головы, заставляя все тело содрогнуться. Но это лишь в мыслях. По привычке приходится улыбаться, но эта улыбка не несла в себе ничего хорошего. По сути своей она вообще ничего не несла. Эта эмоция Маттиаса была совершенно пустой. — Хорошо, — расслабленно он опирается о спинку стула, из-под полуопущенных век изучая Клеменса, а если быть точнее, любуясь тем, как страх выдает его то в глазах, то в нервно дрожащих губах. — Позови мне ее, будь добр. Это ведь не проблема, milchmond?** Глаза Клеменса превратились в одночасье не в яркое голубое небо в знойную погоду, а в смертельный шторм на море. Соленая вода образовалась в уголках и блестела, выдавала своего хозяина. Неужели он понимал, что ничего хорошего произойти не может? Ноги, словно ватные, понесли Клеменса к двери, он отворил ее и точно знал, что девушка стоит там, дрожит, ожидая участи. — Афелия, тебя зовет Господин. Он галантно отошел, а она сразу замялась, подошла ближе к столу, опуская голову, стыдясь своего поступка. Эта девчонка была готова понести свое наказание, какое бы оно ни было. — Господин, я.. пр..простите, прошу вас.. Маттиас лишь украдкой взглянул на Клеменса. Сейчас он был не столько важен, но, признаться, его опасения подливали масло в разгорающееся пламя. Поднявшись с места, Господин медленно направляется к загнанному под стекло мотыльку, которому уже ничего, кроме тусклого лунного света, не причитается. — Афелия, милая...— мужчина подцепил двумя пальцами ее подбородок, заставляя, наконец, взглянуть в глаза своему страху, — Да ты вся трясешься. Я, как порядочный мужчина, просто обязан успокоить тебя. Бедняжка не успела ничего предпринять, больно ударяясь о поверхность стола, в ее спину вонзилась прочая канцелярия, которая беспорядочно полетела на пол. Маттиас улыбался кровожадно, когда поднимал её юбку и стягивал с себя штаны. — О, мой мальчик, ты хочешь посмотреть? Я знаю, — прерывисто засмеявшись, Харальдссон смотрит на Афелию, — и сам бы не отказался от такого зрелища. Язык прошелся по губам Афелии, та вскрикнула, когда почувствовала, что ее тело начинает слишком быстро заполняться Господином. — НЕ НАДО, ПРОШУ, УМОЛЯЮ! Я СДЕЛАЮ ВСЁ, ЧТО УГОДНО, НЕ... Ладонь крепко легла на ее рот, пока вторая удерживала ее ногу, чтобы та не смела их сомкнуть. В тело вонзилось около тысячи игл. Клеменсу было мерзко. Жалость раздирала его душу в клочья. Эта бедная девушка просто не должна была попасть в лапы чудовища. Парень поспешно отводит взгляд, чтобы не смотреть на происходящее. Щеки заливались румянцем, но не от смущения, а от ярости, в то же время и дикого разочарования в себе. Он ведь ничего не может поделать в этой ситуации. Или может? Клеменс просто стоял на месте, словно камень, ощущая лавину всех самых отвратительных чувств, которые только могло знать человечество. Исчезнуть. Прочь. И поскорее бы все это закончилось. «Когда-нибудь я убью тебя. Ты умрешь самой страшной смертью.» — в глазах - сталь, правда никто не мог это видеть, Ханнигану было стыдно за то, что он — прекрасный человек, благородный мужчина не может спасти бедную девушку. По щеке скатилась слеза. Нет. Нет. Парень быстро смахивает слабость, сжимая руку в кулак и кусая нижнюю губу почти до крови. Афелия была так податлива, видимо в конце концов она приняла факт того, что на сей раз Маттиас не станет спасать её честь, а лично её отнимет. — Ну же...— сбивчиво дыша, он смотрит в пустые глаза девушки, — продолжай умолять меня. Или сил совсем не осталось? Впредь ты всегда будешь...Послуш— Харальдссон зажмурился, наконец изливаясь в нее. — Умница. А теперь оба вон отсюда. Ее тело словно перестало функционировать, мозг отключился, а мышцы атрофировались. Афелия лежала грязная и опороченная. Еще никогда в жизни она не хотела умереть, как сейчас. Ее карие глаза сверкнули надеждой в сторону Клеменса. — Помоги... Оцепенение прошло практически сразу, жар прильнул в голову, приводя Клеменса в чувство, он ощущал, как его сердце бешено бьется о ребра, практически стараясь изо всех сил сломать. Блондин подходит к ней, сам дрожит, берет на руки, аккуратно, будто фарфоровую вазу, ценный алмаз. Блондин поднимает взгляд на Маттиаса, обдавая его ненавистью, наверное, ментальными оскорблениями и даже рукоприкладством. К сожалению, в реальности он не может сделать такое. Они вскоре удаляются из кабинета, но Ханниган не может слышать тихие всхлипы, его сердце разрывается от сострадания. Что-то говорить было глупо и не к месту. Увы, эта сцена принесла лишь ущерб Маттиасу, который, вроде как, собирался действовать наоборот. Его волновала эта неудача, и он совсем позабыл о своем любимом занятии. Наверняка, на улице он найдет пару зевак, которые охотно получат пулю в лоб. Для блеска в глазах он выпивает пару шотов виски. Это занятие было не столько эффективным, сколько забавным. Маттиас оценивал с каким усердием начинается работа, как только он задерживается взглядом на ком-то слишком длительное время. Так и должно быть. — Господин, темнеет. Прикажете разводить костер? — Пожалуй сегодня без этого. Сейчас не было желания смотреть на то, чего он ждал целыми днями. Лучше будет посвятить время для обдумывания дальнейших действий по отношению к Клеменсу и устранению еще одной цели.

***

В последнее время Тилль ненавидел вечера и ночи. Именно в эти промежутки времени он заходился кашлем, который не в силах был остановить. В голову лезли не самые позитивные мысли, мужчина в действительности задумывался о том, что скоро в его комнату без спроса войдет костлявая и вряд ли даст опомниться о том, что его путь окончен. Бледные губы касаются стакана с водой, темная челка падает на мокрый лоб. Герр вздыхает, тяжело вдыхая свежий воздух из приоткрытого окна и слышит тихие шаги за дверью. В голове сразу появляется лицо любимого сына. После того, как дверь отворилась, Линдеманн поворачивает голову в сторону и осматривает его с ног до головы. — Доброй ночи, Маттиас. Хотел что-то обсудить? — он спрашивает это с легкостью, даже обыденно. Сейчас, как ни странно, не хотелось решать что-то глобальное, выслушивать планы сумасшедшего, а.. точнее, собственного сына. Может быть, Тилль стал слишком стар для правления? Добиваться своих целей, ставя в приоритет то, что ты наконец всецело будешь лидером, приходится не легко. На кону стоит репутация и, кто знает, быть может все это время Маттиас просто играл в любовь со своим отцом, чтобы подобраться ближе для решающей атаки. — Я вспомнил как в детстве мы играли на рояле в четыре руки. Ностальгия так меня очаровала, что я решил выпить с тобой. По чуть-чуть, чтобы спать крепче. Кое-кто уснет явно слишком крепко. Мужчина слегка улыбается, сейчас алкоголь ему не навредит. Спирт помогает не чувствовать боль на некоторое время. Он смотрел на Маттиаса всегда с любовью, лишь в моменты, когда он считал его до конца не правым — хотел задушить собственными руками. Отродье, что вырастил. Иначе было не назвать. — Я помню, как ты любил делать кораблики и самолетики из бумаги. А когда мы ездили с тобой на старую мельницу, жалобно хныкал, ведь не было ветра, чтобы запустить воздушного змея. Мужчина достал стакан, наблюдая за эмоциями Маттиаса, которых, к слову, давно уже не видел... Если бы Маттиасу было хоть капельку стыдно. Но нет, полный решимости и желанием одержать победу в этом раунде, он пользуется моментом, когда отец достает что-то из явно благородной выпивки, засыпая в его стакан сильное снотворное. Если он не ошибся, то осложнения на хроническое заболевание даст о себе знать. — Я тоже хорошо это помню... папа. Мужчина разливает дорогой скотч по стаканам, а потом берет свой, поджимая губы. — Очень хорошо, сынок, что ты это помнишь. Говорить что-то излишне, он выпивает все залпом, облизывая влажные губы и громко выдыхая. Ни единая мышца на лице Маттиаса не дрогнула. Уже поздно что-то предпринимать. — Советую сегодня лечь тебе пораньше. Ты совсем не заботишься о своем здоровье. — он поднялся, даже не притронувшись к алкоголю, — Доброй ночи. Уходить сейчас было как-то...трусливо? И Харальдссон прекрасно это понимал. Ему сейчас нужен крепкий сон. Завтра будет тяжело, ведь справляться с заключенными придется одному.

***

Уже который час Клеменс не мог заснуть. Разные положения в холодной и неуютной кровати не помогали, даже травяной чай с лавандой и мятой абсолютно не сыграл своей роли в устранении перенесенного стресса. Парень смотрел в потолок, вспоминая сегодняшнее, особенно эти оленьи глаза, не выражающие ничего. Человек, который не имеет чувств может с легкостью лишить их остальных. От такой мысли грудь снова пронзило кинжалом. На боку мысли чистые, Ханниган пытался воспроизвести в своей голове что-нибудь приятное из своей жизни, либо сосредоточиться на пустоте и совсем ни о чем не думать. Это место разрушало его, его индивидуальность и цели, с которыми он ворвался в эту тюрьму. Когда же он остановится... Тело буквально подпрыгнуло от стука в дверь. Словно в паранойе, Клеменс испугано, но полусогнутых ногах направляется к ней и открывает. — Герр Линдеманн?.. Юноша был удивлен. — Клеменс... помогите мне... — мужчина едва держится, чтобы не упасть в обморок. Лицо мраморное, в глазах испуг, держится за сердце. Парень зовет охрану, чтобы ему помогли удержать Тилля, а потом сажают на кровать доктора. — Выпейте это, пожалуйста. — Что со мной? — Смею предположить точно, что это инфаркт. — Вот и пришло мое время. — он усмехается, медленно кивая. Ханниган не особо понимает реакции и ссылается на то, что это из-за состояния. — Отведите меня в комнату. Я хочу прилечь. — Стойте! Возьмите с собой вот эти таблетки. Если не будет лучше, выпейте... — Спасибо, Клеменс. Все-таки я не ошибся, взяв тебя на работу. Солдаты взяли под руки своего руководителя, выводя из комнаты юноши. Клеменс остался стоять посреди. Неужели... нет. «Я точно его спас.»

***

Постель встречает мужчину с распростертыми объятиями, будто говоря о том, что время пришло. Мышцы становятся совсем слабыми, в груди сильно щемит, а перед глазами плывет. Тилль тянется до тумбочки, где стоял стакан с водой, он в свою очередь с грохотом падает на пол, разбиваясь на кучу маленьких осколков. Бледное лицо покрывается испариной, словно воск на догоревшей свече, и Линдеманн закрывает глаза, погружаясь в мир, где его больше не будет мучить боль. А перед глазами — целая жизнь. Столько всего он не успел повидать, а еще... любимый сын — Маттиас. — Как ты мог со мной так поступить, сынок? В комнате — мертвая тишина. И бездыханное тело былого руководителя.