Was ich liebe

      На душе было неспокойно, так же, как и сон — снились кошмары, Клеменс практически не спал. Как только на часах стрелки указали восемь часов, доктор направился по уже знакомому маршруту к Герру Линдеманну. С каждым шагом становилось сложнее. «Я не мог ошибиться. Все должно быть в порядке.» И не то, чтобы Ханниган боялся врачебной ошибки, наказание за то, что угробил самого главного тут человека, нет... Скорее, ему было по-человечески жаль. И это тоже не могло не сказаться в голове, как нечто непонятное для самого юноши. — Герр Линдеманн?.. — он позвал мужчину, ожидая приглашения. В ответ последовала тишина. Клеменс бросил беглый взгляд на солдата, охраняющего кабинет и, не дожидаясь разрешения, вошел внутрь. Быстрым шагом Ханниган оказался у кровати больного. — Не может быть... — Клеменс коснулся двумя пальцами сонной артерии, а потом наклонился ближе, не ощущая дыхание. Тело остыло. Он умер ночью. Парень стоял в растерянности, оглянувшись на дверь, заметил, как рядовые тоже были в недоумении. — Герр Линдеманн скончался. Сообщите прискорбную новость.

***

      Самое трудное это начать. Маттиас выглядел идеально для человека, который сегодня будет хоронить отца. Заострив внимание на том, что участи костра он точно не заслуживал. От чего -то глаза были мутными, то ли от бессонной ночи, то ли он рвущихся слёз, которые никак не могли окропить собой его лицо. Не положено. В коридоре множество быстрых шагов, словно бегущие от опасности и ответственности грузные животные. Дожидаться известия было утомительно. Маттиас выходит из комнаты, пока очередная свора рядовых проносится мимо. — Mistkerl.* Всё было в расфокусе, коридоры то сужались, то расширялись, визг, топот, неужели, обернувшись, Маттиас увидит стадо диких животных, бегущих за ним, жаждя расплаты? — Пропустите, недоумки. Первое, что бросилось в глаза, фельдшер, который держал руку его отца, словно смерть унесла жизнь дорого для него человека. Стало не по себе. Маттиас дернулся, он не воспринимал чувство утраты, его организм начал давать сбой, зрачки сузились, а сдавленный смешок сам по себе сорвался с губ, предвещая что-то несоответствующее — боль, которая, наконец, отразилась на лице Харальдссона. Маттиас подходит ближе, бледность Тилля надолго засядет в его памяти. Тело совсем неподвижно. Теперь Маттиас лишился последней возможности, которая напоминала о его беззаботном детстве. — Что произошло? — не глядя на Клеменса спрашивает, задерживая дыхание. Он не должен дать слабину. Нет. Только не сейчас. — Господин.. — Клеменс вздрогнул, переводя взгляд на мужчину и поджимая губы, — Ваш отец… скончался… сегодня ночью. Интересно, он ощущает боль и утрату? В первый раз Ханниган заглянул в глаза Маттиаса и заметил эмоцию. Что конкретно она значила, понять сложно. Маттиас не знал, что ответить. Словно для него эта весть стала таким же потрясением, как и для остальных. Возможно, это сыграло ему на руку, ведь стать подозреваемым в смерти собственного отца, пусть и так он заслуживал не самые чистые помыслы, стать изгоем, не имея ничьей поддержки за душой, выбило бы его из колеи. Наконец взглянув на Клеменса, он понимает, что ему искренне жаль. И наверняка жаль его отца, а не самого Маттиаса. — Идем со мной, — обыденно, без надменности и тени усмешки, слова словно перевернули все с ног на голову своим спокойствием. — Остальным собраться через пятнадцать минут в главном зале. Предстоит грандиозное представление. Ослушаться просьбы в данный момент юноша не мог, поэтому пошел вместе с Господином, думая о том, что наверняка люди, находящиеся здесь, страдают не меньше по поводу смерти Тилля. Клеменс не знал его с плохой стороны, скорее он слышал поступки Маттиаса, скрытой под маской здешнего руководства. Это глупо и смешно — скорбеть о смерти отца того, кого он ненавидит больше всего в жизни. Со своим добродушием Клеменс ничего не мог поделать. В кабинете Господина была своя атмосфера. Гнетущая, но, будто в темном тоннеле пробивался очень тусклый свет. Неужели это событие заставило его ощутить хоть что-то? Если бы это было иначе, Ханниган б не удивился. Маттиас вел его, максимально позволяя столкнуться спинами, если он того захочет. Когда дверь закрывается, он продолжает стоять спиной, пытаясь найти правильный подход к этой ситуации. С тяжелым вздохом он всё же поворачивается. Лицо было расслабленным, даже уставшим. Он как никогда сейчас походил на своего обреченного отца. — Скажи, что с ним произошло. Подробностей не надо. Мне нужна причина. — Я дал ему препараты для купирования инфаркта, он ушел в свою комнату, а уже утром я обнаружил тело.. — Блондин смотрел прямо на него, не стесняясь, сейчас ему не хотелось обременять его своим внутренним страхом. Как человека, если не вспоминать поступки им же свершенные, Маттиаса было жаль. Мужчина поджимает губы и кивает. «Значит всё прошло так, как я и хотел.» Но хотел ли в самом деле? Ответ на этот вопрос всегда меняется, когда Маттиас взвешивает все "за" и "против". — Я благодарен тебе. За попытку спасти его. Ты... уже который раз проявляешь свое благородство. Его тоска выглядела правдоподобно. И пусть Харальдссон считает, что это всего лишь маска, на деле все было не так критично. Его черное сердце еще можно спасти. — Спасибо, Господин. Я выполняю свой долг, как и пообещал когда-то вашему отцу. Соболезную утрате. Клеменс опустил голову, смотря себе под ноги. Сейчас он вспомнил похороны собственного отца и, хоть это две разные ситуации — к родителям Ханниган относился всегда с уважением, даже к чужим. О мертвых плохо не говорят, а со стороны врача юноша сожалел, что не смог помочь по-настоящему и спасти жизнь. Глаза Маттиаса краснеют, держатся было все сложнее. Он поворачивает голову, мысленно прикидывая время до начала своего выступления. — Пора, — он вновь обращает внимание на Клеменса, подходя ближе и хлопая по плечу. — Выбери самое близкое место. Шоу будет...захватывающим. Как и советовал ему Господин, Клеменс сел на первый ряд, то и дело поворачиваясь, наблюдая, как стулья заполняют люди. Их было настолько много, что Ханниган не мог и до этого представить, что все умещаются в этом здании. Страшно подумать, как продвигается жизнь на нижних этажах и в каких условиях находятся эти рабочие. Шум и гам здесь не приветствовался. Слышались только совсем тихие разговоры, без сути, какого-то весомого смысла. Блондин, как и все остальные, сидели в пронзающем до костей ожиданием. Господин не готовил пламенных речей, считая, что в данной ситуации можно действовать сугубо по ней же. В зале слышно, что все происходящее напрягает, воздух становится невыносимо горячим. Маттиас вдыхает этот раскаленный газ, делая шаг на сцену. — Сегодня ночью скончался Герр. Мой отец. Как всем известно, он был честен себе и верен своим принципам. Теперь я стану полноправным лидером, который ничуть не хуже будет справляться с обязанностями, присущими бывшему Герру. Каждый из вас пропитан скорбью и уважением. И я хочу, чтобы каждый высказался о том, каким человеком он был. Прошу, — мужчина достает пистолет, направляя в зал, — кто первый? Суета началась не сразу, все сидели тихо, в ожидании добровольца. Время шло, но никто так и не осмелился выйти. Последовал первый выстрел. Большая часть толпы подорвалась со своего места, стремительно направляясь в сторону наглухо закрытых дверей. Маттиасу понравился настрой на его провокацию, поэтому он продолжил стрелять в кричащих от ужаса людей, пока не увидел одну скромно поднятую руку. — Отлично. Клеменс. — Харальдссон спустился к началу сцены, галантно протягивая ладонь парню. — Я помогу подняться. Влажная от волнения маленькая ладонь Клеменса сжимает противоположно чужую. Он с силой обхватывает его руку, поднимаясь на сцену. Сердце устроило такой же грандиозный концерт, заглушая уши, мешая сосредоточиться и спасти хоть пару человек в этом помещении от массового террора. Парень посмотрел на Маттиаса, он выглядел совершенно спокойным. Казалось, эти убийства поднимают ему настроение. — Хоть я и слишком мало знал Герра Линдеманна, но точно могу сказать о том, что это был благородный души человек. Мудрый наставник, справедливый руководитель, в меру строгий, храбрый солдат, добивающийся своих целей, несмотря ни на что. — Парень запнулся, а после продолжил, — И, конечно же, любящий отец... Он всегда останется в наших сердцах. Блондин отошел, немного пошатнувшись. В его глазах читалась такая же суета. Сказал ли он правду? Во многом — да. Присуще журналисту, он умел красиво говорить, иногда приукрашивая, но без толики лести. Слова ударили в голову, как крепкий алкоголь, разум после него не совсем собранный, а взгляд не может сосредоточиться на чем-то одном, норовя вызвать тошноту. Маттиас смотрел на него так долго, что готов был упасть в обморок, чтобы вновь увидеть его видением. Мужчина вспомнил каждый момент из своего детства, доказывающий, что слова журналиста соответствовали действительности — Тилль любил его больше жизни, которой пожертвовал, зная, как сильно хочет этого его сын. Ему стыдно. Оружие норовит выпасть из влажной ладони, он дышит тяжело, в висках пульсирует, и, кажется, весь зал смог лицезреть его недуг. — Спасибо. Этого более, чем достаточно. Клеменс оказался не таким, как Маттиас себе представлял. Интерес и азарт заставили его, наконец, узнать каким же блондин был на самом деле. — Советую прибраться здесь и приниматься за работу, — обращаясь уже к выжившим счастливчикам, — сегодня ее так же много, как и всегда. Я буду пристально следить за тем, чтобы эта заминка с временем не отразилась на качестве. Маттиас еще раз посмотрел на Клеменса, но более ему сказать было нечего. Он подходит к рядовому, давая приказ организации захоронения. Как можно скорее. Как последний трус Клеменс покидает зал после этого убийственного во всех смыслах представления. Так плохо он себя еще никогда не чувствовал. Это можно сравнить с потерей всех родственников, новости о серьезной болезни. Доктор понимал, что все они здесь марионетки, а Господин — кукловод, который в любой момент сможет оборвать нити, удерживающие жизнь. Здесь она действительно не была ценна, словно маленькая тростинка, легко ломающаяся и ненужная. Руки обдавали тремором, а глаз заходился нервным тиком. Ханниган остановился возле стены, наблюдая за тем, как рабы буквально бегут обратно на свои рабочие места, перешагивая через кровавые тела возле входа в помещение. Сквозь толпу он заметил Афелию. Дернувшись вперед, Ханниган обхватил ее предплечье. Он быстро улыбнулся уголками рта, осматривая пустые стеклянные глаза девушки. — Здравствуй… Как твои... дела? Она смотрела на него долго, а потом смущенно опустила взгляд. Но это было скорее привычкой, нежели эмоцией, говорящей о том, что она рада видеть фельдшера. — Все нормально. — Хотите… прийти ко мне на чашку чая, Афелия? — Простите… Клеменс, у меня много работы... Темноволосая девушка в один момент исчезает меж других людей. Блондин тяжело вздыхает. Это место потеряно. Здесь нет никакой песчинки радости или спокойствия. С этими мыслями журналисту пришлось возвратиться к своей работе, как и всем остальным.

***

      В этот день солнце никак не хотело заходить за горизонт. Похороны прошли быстро и без всяких ненужных мелочей вроде прощания и клятвы хранить память об умершем в своем сердце. Так же, как и на могилу своей матери, Маттиас больше никогда не вернется сюда, боясь быть разбитым от чувств, которые начали проявляться. Господин решает, что на сегодня смертей достаточно, запираясь у себя в кабинете до появления темноты. Вечер шел медленно, пока одна за другой бутылок вина жгли горло, побуждая к воспоминаниям и накатившей тревоге. Помещение озаряется алым светом, мужчина переводит взгляд на окно, видя, что огонь умерших уже горит. «Послушным псам даже не нужно отдавать приказы.» Захватив с собой полупустую бутылку, Маттиас, некрепкой походкой, выходит на улицу. К его удивлению она была пустынной, тишина разбавлялась треском костра и ничего более слышно не было. Как будто все здесь исчезли, не оставив после себя и следа. Он опускается на деревянный сруб, служащий своеобразным местом в первом ряду, прямо перед огнем, чтобы наблюдать за происходящим. Волосы колыхал легкий ветер, челка так и норовила закрыть его глаза, избавляя от ужаса, который происходил сейчас. Пара пуговиц рубашки расстегнуты, а пиджак и вовсе давно снят. Жарко. Душно. Тревожно. Залпом допивая остатки вина, Маттиас вытирает влажные губы тыльной стороной ладони, чувствуя, как ритм сердца учащается. В костре он увидел шевеление. — Что за... За ним последовали четкие движения, будто-то кто-то пытается подняться, опираясь об обгоревшие угли и тела остальных. Напряжение сменилось на страх. Поднявшись, фигура предстала перед мужчиной, оказавшись собственным отцом. Обугленное тело с все еще полыхающими конечностями медленно надвигалось на ошарашенного Маттиаса, а из пламени стремительно поднимались люди, протягивая все, что от них осталось, в попытке настигнуть и наказать убийцу. — Как ты мог со мной так поступить, сынок? — не своим голосом хрипит нечто, походящее на отца. — Посмотри на свои руки. Они по локоть в крови. Бутылка падает на землю, дрожащие руки предстают его взору. Капли густой крови падают на землю, струятся ручьем к огню, который жадно поглощает ее, разгораясь и вздымаясь к небу. От страха тряслись колени, мужчина без оглядки рванул наугад, к зданию за помощью, осознавая лишь на полпути, что дорога привела его к Клеменсу. Маттиас барабанит изо всех оставшихся сил, в надежде наконец увидеть человека, который сможет прекратить этот кошмар.

***

Травма глубоко останется у нее в душе и наверняка тот самый лучик света в темном царстве вряд ли удосужиться еще раз кого-то озарить своими большими глазами и искренней улыбкой, не несущей в себе никакого подвоха. Признаться, пребывание здесь слишком затянулось. Будет ли правильным сбежать прямо в разгар случившегося, когда Господин остался один, без всякой поддержки, на грани нервного срыва и непринятия себя? Ханниган усмехнулся. Ему было жаль этого человека, но в то же время ненависть не могла уйти из поля зрения. Каждый раз, каждую встречу с Маттиасом перед глазами будто появлялась чаша весов и постоянно что-то плохое тянуло их вниз, как огромный булыжник, что не сдвинуть в глубокую пропасть. Шум костра уже не вызывал к Клеменса странные ощущения, наоборот, он успокаивал, если не видеть, что именно там горит. Глаза начинали смыкаться в крепкий сон, но не тут то было. Парень вскакивает со своей постели, сразу же ощущая прилив страха и даже ужаса. В дверь беспрестанно колотили. Что же на этот раз?.. Доктор открывает дверь, замечая за ней Господина. Он отходит, пропуская его и рассматривает внешний вид: растрепанный, до ужаса напуганный, наверняка до конца не ориентирован в пространстве, тело его билось в дрожи, ища хоть какую-то опору, чтобы до конца не сойти с ума. — Господин..? Что с вами?..Присядьте, пожалуйста. Все нормально. Вы в безопасности. — Блондин берет пустой стакан, наливая из кувшина кристальную воду и протягивая Харальдссону. Пространство сменилось, кажется. Маттиас далеко от той реальности, где всё, что с ним происходит, останавливалось и служило хорошим, для него самого, исходом. Теперь он в аду, мире, в котором многие здесь погибают морально, мечтая покинуть свое тело и это вселенную, сгореть в этом чертовом огне и избавиться от гнета Господина. Глаза наполнены ужасом — загляни в них и увидишь, как рушатся дома, гибнут люди, надежда на свободу и любовь. Всё, что любит Маттиас погибает. « — Мам, почему папы так долго нет? Женщина тяжело вздохнула, отводя взгляд к окну, будто-бы не понимала, что ее муж вернется не скоро. Да и... вернется ли вообще?

***

«Твой отец не святой, мой милый Маттиас. И он понесет наказание за то, что совершил.» Прошло пять лет, когда Маттиас обнаружил послание на задней стороне фотографии, где он, совсем ребенок, со своей матерью. Мальчик нашел её повешенной на следующий день, когда, возвращаясь со школы, надеялся увидеть своего отца. Догадка блеснула в его голове: мать не выдержала выходку отца, когда тот надругался над юным солдатом.»

***

Крепкая хватка на запястье Клеменса не сулит ничего хорошего. Маттиас погрузился в безумие, из которого теперь сложно выбраться. Все мысли, эмоции и чувства, которые он таил внутри себя, вышли наружу, открывая ящик Пандоры. — Клеменс, — он шепчет, опасаясь любого шороха. Тихий стук на фоне нервного перевозбуждения кажется ему, в мыслях Харальдссон предполагает, что отец не оставляет попытки добраться до него. — Прошу, Клеменс. Останься. Не уходи. Пожалуйста. Парень понимал, что возможно Господин был в стельку пьян, но это уже было похоже на белую горячку, которая не сулила ничего хорошего. Вода из стакана выливается на пол от неожиданности, но блондин в сию же минуту приходит в спокойное состояние, оставляя все внутренние переживания и гнет на потом, когда снова останется на пустой холодной кровати. Ханниган аккуратно высвобождает свою руку, присаживаясь рядом с Маттиасом. Он берет его руки в свои, поглаживая тыльную сторону большим пальцем, успокаивающе, создавая спокойную обстановку. — Я не уйду... Маттиас. — Он заглядывает в его глаза, безумные, не видящие практически ничего перед собою. — Вы находитесь у меня в комнате и никто вам не навредит. Все хорошо. Вдохните глубоко и выдохните. — Рука сильно дрожала, касаясь мокрых волос Господина. Стоило ли это все того? Клеменс не знал... Маттиас вспомнил прикосновения матери, как ласково она касалась его лба, оставляла нежные поцелуи на щеках и успокаивала, когда отец был зол из-за дурного поведения. После ее смерти все изменилось. — Я...— в горле стало сухо, резкая тошнота заставила содрогнуться. — Рад, что ты со мной. Мужчина уткнулся в грудь Клеменса, так крепко обнимая того за талию, словно так сможет скрыть факт наличия своих горячих горьких слез. Клеменс растеряно смотрел на бесчувственного Господина, понимая, что потом он вряд ли вообще вспомнит о том, как максимально показывал свои чувства, зарытые на дне, отрытые только с помощью самого ужасного события в своей жизни. — Всё хорошо... — он поглаживал его по спине, затылку, ласково перебирая каштановые волосы, его руки все так же дрожали, выражая внутренний страх, который был очень искусно скрыт за обычным выражением лица. « — Всё хорошо, Маттиас. Всё позади. — ласково шептала мать, баюкая в своих руках.» Невыносимо начало клонить в сон и мужчина готов был обмякнуть в теплых руках, однако, что-то, что сопровождало его на протяжении многих лет, заставило отстраниться. Его движения не были резкими, но и нежность, тактильность и чувственность, испарились, словно их и никогда не было. Он поднялся, заставляя руки Клеменса обнять воздух, так порывисто и спонтанно, голова закружилась, но пойманное равновесие смогло удержать Господина на ногах. — Ни слова о том, что сейчас было. Услышу — убью. Не дожидаясь ответа, на все сто зная, что тот будет утвердительным, Маттиас покинул комнату фельдшера, стороной обходя костер, чтобы добраться, наконец, до заветной постели.

***

Солнце светило на удивление ярко. Люди будто реанимировались после вчерашнего и работали в полную силу, совершенно не жалея себя. Ну или просто хотели впечатлеть Господина, который теперь являлся тут руководством и за каждый проступок мог отправить в костер? Клеменс не хотел вдаваться в подробности, у него в голове до сих пор стояла вчерашняя сцена, которая никак не могла дать покоя. Это обескуражило доктора до безумия. Цены бы не было такому Маттиасу, но, к сожалению, он выбрал другой путь... а это уже не должно волновать Ханнигана. Жалеть тем более. Что было непонятнее всего — это то, что пленники были слишком воодушевленные. Пройдясь по лазарету и по длинным коридорам, Клеменс узнал, что Господин уехал по делам в город. За неимением за спиной друзей или тем, кто доверяет, Маттиас поставил за главного некого Адольфа. Выглядел тот на внешность довольно симпатичным, но вызывал недоверие своими же надменными действиями. Он слишком вошел в кураж, пиная женщин и мужчин, а потом отходя в сторону, закуривая папиросу, хихикая, как ни в чем ни бывало. Им удалось столкнуться в коридоре. Адольф окинул фельдшера презренным взглядом, заставляя мысленно опуститься перед ним на колени. Ханниган не знал его и не хотел поддаваться на такое, тем более, раньше эту "пешку" не замечал. Мужчина возомнил в себе второго Господина. Неужели хочет быть помощником? Вот это честь. Клеменс сидел в своем кабинете, наблюдая за тем, как этот названный главарь продолжает подгонять людей, непоколебимо сотворяющих свою работу. Как же низко. Кто будет стремиться стать таким же бесчувственным гадом? Только самозванец, возомнивший себя Богом. Доверия в Клеменсе, пусть и зная, кем он является на самом деле, было больше, чем в бывшем сокурснике. По удачному стечению обстоятельств, он недавно вернулся из Германии, любезно соглашаясь оказать помощь такую, какой только сможет посодействовать. Зная, что человек он далеко не бескорыстный, Маттиас задумался о какой цене речь пойдет после оказанных услуг. Автомобиль в сумерках вернулся к лагерю. Маттиас не спешит выходить, прибавляя звук в приемнике. «Стена за моей спиной была так холодна...Выстрелы пронзают воздух, но мы целовались как ни в чём не бывало.» Мужской голос был бархатным и басистым, как некогда у его отца, когда в одни из вечеров он пел маленькому Маттиасу колыбельные, написанные собственноручно. Воспоминания приятные, но оставаться в машине чересчур долго было непозволительно. Уже достаточно поздно. В планах у Господина найти приятеля и выведать о последних новостях минувшего дня, ожидая, что он прошел как и всегда, а после, вернуться в кровать, чтобы снять усталость и окончательно восстановиться после прошлой ночи.

***

Побыв в шкуре главенствующей роли, Адольф был несказанно рад, что люди слушались его не меньше, чем самого Господина. Но это еще нужно было хорошенько заслужить и он займется этим в ближайшее время. Заметив прибывшего Маттиаса, он тут же нагнал его, отдавая честь, как верный солдат. — Обстановка в лагере спокойная, никто не нарушал устав, каждый пленник был под моим присмотром и ... доктор тоже. — На последнем слове он вспомнил фельдшера, который вызвал у него подозрение. Может быть, Господину понравится, что он и его удержал в узде? Упоминание фельдшера вызвало смешанные чувства, делиться которыми Маттиас был не намерен. — Неплохо. Для первого дня. Завтра на тебе будет бумажная работа, Адольф, — зная, как еще с юношества Адольф ненавидит возню с документами, мужчина улыбнулся, хлопая товарища по плечу. — Отдыхай. — Спасибо. — он наигранно улыбнулся, будто радуясь тому, что ему позволили работать с бумажками. Адольф вздохнул, обратив внимание на проходящего мимо доктора. Мужчина заметно нахмурился, когда тот остановился рядом с ними. — Мне нужно доложить Господину такой же устный отчет, чем и вы сейчас занимались. — Парень засунул руку в карман халата, замечая, как Адольф вспыхнул. Видимо самолюбие было задето. В считанные мгновения, сокурсник удаляется с поля зрения, Ханниган провожает его взглядом. Теперь его глаза устремлены на Маттиаса. Долго и даже мягко, Клеменс не отрывал свой взор, а потом быстро вздохнул, как и всегда, опуская взгляд в пол. — Как вы себя чувствуете? До чего же Маттиаса позабавила эта ситуация, что вслед за Адольфом раздался тихий смешок, после которого мужчина обратил внимание на Ханнигана, стараясь сделать свой взгляд мягче. — Почему бы нам это не обсудить в моем любимом месте? — Очень интересно узнать, что же это за место. И нет, это не было ложью. В голове правда возникла такая мысль. Где же проводит свое свободное время Господин, действительно наслаждаясь атмосферой? Усмешка от Господина была скорее признаком того, что искренность Клеменса была слишком наивной, но будучи таковой, очаровательной. Коридоры длинные и прямые. Порой и сам Маттиас теряется в них, когда связь с внешним миром прерывается. Он отворяет дверь, пропуская в тускло освещенную комнату своего гостя. Комната была почти ни чем не оборудована: окно, на подоконнике которого стоял увядший букет цветов, диванчик и рояль. Прямо посреди комнаты. Маттиаса захлестнул детский азарт, он посмотрел на Клеменса в ожидании его восхищения. Юноша вспоминает, как Маттиас ранее упоминал о том, что любит музицировать. Похоже, это не было пустым утверждением, а действительностью. Парень улыбнулся, тут же осматривая помещение. Не смотря на то, что мебели здесь было мало, оно выглядело довольно уютным. — Мы будем играть с вами в четыре руки? — спрашивает он, поднимая глаза. Предложение юноши застает врасплох. Маттиас был очарован этим местом с самого первого дня прибытия сюда, и пока отец занимался работой, он вспоминал, как не отходил от рояля днями напролет. Мужчина улыбается, садясь за инструмент, жестом приглашая Клеменса опуститься рядом. Он проходится пальцами по крышке и переводит взгляд на блондина. — Сыграем. Я начну, а ты подхватишь. — мужчина снял перчатки, откладывая их в сторону. — Хорошо, Господин. Момент был приятным, он не вызывал напряжения и какого-то страха, который обычно появлялся у Клеменса в груди, находясь рядом с Маттиасом. Наоборот, сейчас даже хотелось проявлять некую инициативу. Как и с этим предложением, в принципе. Мелодия лилась из инструмента плавно. Готическая, грустная, душераздирающая. Она была словно черная роза. Шипы на ней делали маленькие порезы, а алая кровь вынужденно появлялась на коже, как капли росы. Дождавшись очереди, Клеменс подхватил мотив, полностью отдаваясь этому моменту. Сердце трепетало, когда в порыве игры их руки случайно сталкивались. Это произведение было одним из любимых, душа замирала и опускалась на клавиши, делая музыку невероятно искренней, своего рода катализатором истинных чувств. Игра Клеменса была достаточно сносной, от чего играть вместе с ним доставляло одно удовольствие. — Сегодня лучше. Однако мои сновидения... сумбурные. Я в замешательстве и понятия не имею как отогнать этот поток наваждения. — Он, не отрывая взгляда от рояля, поделился сокровенной проблемой, уверенный в том, что юный врач обязательно найдет решение. Его рука соскользнула, делая это намеренно, чужая ладонь накрывает руку Клеменса, заставляя остановиться. — Потрясающий дуэт. В знак признательности за совместную партию, мужчина касается губами руки парня, оставляя на ней краткий поцелуй. На щеках юного доктора появился румянец от смущения. Он облизнул губы, прерывисто вздохнув. Это сильно удивило Клеменса, такого нежного жеста со стороны Господина совершенно никто не мог ожидать. — Мне тоже понравилось с вами играть. — Опустив голову, парень якобы поклонился в знак благодарности. — Знаете, я думаю, что вам стоит попить курс успокоительных таблеток и на ночь по такому же расслабляющему отвару. Ваши сны обязательно наладятся, вот увидите. — Блондин поджал губы, улыбнувшись уголком рта, совершенно не понимая, что с ним происходит и почему ведет себя так раскрепощенно, будто не желая прощаться с Господином. И это пугало ни на шутку. Руку его он пока отпускать не планировал, желание близости лишь нарастало, когда приятное тепло Клеменса проникало под кожу. — Значит, доктор, вы готовы взяться за тяжело больного пациента? — Маттиас склонил голову вбок, наигранно высунув язык, а после громко рассмеялся, посчитав жест весьма ироничным. — Придется вас вылечить, вы ведь нужны народу, как никогда... — Парень невольно улыбнулся. Такого Господина вряд ли кто-то видел. Да и для самого Клеменса это было невообразимо, будто это происходило не наяву. То ли Маттиас был потрясающим актером, то ли толика правды была в его действиях. Он улыбается, довольствуясь результатом. Его рука направляет руку Клеменса вновь к клавишам. — Ты ведь не откажешь мне? — Как я могу вам отказать? — Задается вопросом Клеменс, слегка вздрагивая от теплоты чужой руки. Но это занятие доктору нравилось больше, чем смотреть на убийства, воспроизводимые Господином каждый день. Он вновь ждал, чтобы подхватить одну из красивых мелодий. — Эта песня... вряд ли ты ее знаешь. Но я могу сыграть для тебя. Ее написал мой отец. Пальцы медленно касаются клавиш, воспроизводя желаемую мелодию, так виртуозно скользя по ним, замечая, что Клеменс так же решил поучаствовать, угадывая с тактом и звучанием. Маттиас улыбается. На этот раз точно искренне. — Он сказал мне: Я всегда буду рядом с тобой, но это была иллюзия, что он играл только для меня. Я проливал его кровь в порыве ярости.** Эта музыка была печальной, слова к ней — тоже. У парня заслезились глаза. немного выдавая его. Слишком расчувствовался рядом с человеком, которому не доверяет и ненавидит. Пугающе. Парень замирает после того, как они заканчивают создавать музыку и смотрит на Маттиаса. — Спасибо за компанию, Господин. Слова этой песни.. прекрасны. — Все то, что говорил сегодня доктор — было правдой. Но он был не уверен, что всегда говорил правду Харальдссон. Юноша боялся быть глупо обманут и попасть в сети. Так легко и безнадежно. — Маттиас, — на выдохе произносит он, улыбаясь смущённо, — Можно просто Маттиас.