Was ich liebe

       Сегодня день был как никогда солнечным. Может быть у Харальдссона, наконец, было хорошее настроение, и оно прогнало серые тучи его угрюмости. Ночью кошмары всё так же доставали Господина, однако, различие между сном и реальностью были ощутимы и, просыпаясь в своей кровати, в его голове возникал образ фельдшера, который нежно и заботливо предлагает свою помощь. Этого было достаточно. Было странно осознавать, что своеобразная игра Маттиаса начала перерастать во что-то искреннее, только вот он еще не до конца понимает, что игра закончилась на том моменте, когда впопыхах он прибежал к Клеменсу после выпитого и увиденного. Дорога в город была долгой, но за это время мужчина уже успел определиться с подарком. Хорошо упакованный, он остается в машине, пока Маттиас решает прогуляться по улочкам, чтобы посмотреть на относительно мирную и рутинную жизнь. Сам бы он, пожалуй, не отказался от такой же. Но уже слишком поздно заводить семью с устоявшимися принципами и дурной славой. — А такие же голубые есть? Женщина смотрит с опаской и долей призрения, утвердительно кивая Харальдссону, протягивая альпийскую астру. — Сколько с меня? — Да что вы... Господин. Забирайте цветы так. Маттиас усмехается, оставляя пару рейхмарок. С финансами он проблем не имел и жил с позицией, что за все рано или поздно придется заплатить.

***

Рутина в лагере, как ни странно, не появлялась. Здесь, в этом месте, происходило очень много событий за буквально пару дней, а то и часов. Клеменс забывал, что ему стоит продвигаться с тупика, искать больше информации, а то и поскорее сбежать отсюда, улететь из страны, чтобы Господин не смог его найти. Но он прирос. Словно растение, правда... которое в последнее время стали поливать и ухаживать. Очень редкий и ценный цветок, ему не предназначено было завять. Наверняка, его выращивают для того, чтобы позже беспощадно сорвать, вырвать с корнем и уничтожить. Тем временем из головы не выходил образ Маттиаса. Его нежность и улыбка, возможно даже настоящие эмоции. Они окутывали в сети. Находясь рядом с ним, Ханниган забывал напрочь о том, кто это и кем является. Для него будто не существовало всех событий до, важно было лишь то, что происходит сейчас и потом, в будущем. Наедине с собой, Клеменс мучился в раздумьях, обвиняя себя во всех смертных грехах и боясь окончательно потерять голову, потому что огонек в груди разгорался с каждым днем. И сегодня он снова пропал, уехал в город, будто сбегая от всего этого. Почему так часто? Действительно ли были дела или это всего лишь предлог? Зато Клеменса напрягал Адольф. Его хотелось разоблачить и, если бы не место, в котором они находились, парень с легкостью воплотил б мечты в реальность, заставляя наглую рожу гореть со стыда. В течении дня он то и указывал на недостатки. И до чего они были глупыми, пустыми… Было заметно, что тот затаил план. И сначала стоило бы устранить мешающего фельдшера, с которым Господин проводил много времени. — Эй, ты. Я с тобой разговариваю. Не смей стоять ко мне спиной, выскочка. Адольф нагнал Клеменса на улице, пока тот занимался производственной и, не свойственно для этого места, не особо серьезной раной. Он хватает его за локоть и разворачивает лицом к себе. На улице уже успело потемнеть, пока каждый был занят своим делом и об лицо юноши мягко рассеивался желтый свет от фонаря. Мужчина схватил несчастного фельдшера за щеки, больно сжимая. — Ты тут что-то вынюхиваешь, я ведь прав? Ты мне сразу не понравился. — Вы в своем уме?! — Клеменс с силой отталкивает от себя мужчину, который был в два раза выше его, да еще и сильнее. Пришлось подгадать момент, промолчав пару секунд и сразу не реагируя на такую выходку. — Вы за мной, Адольф, целый день следите и не даете проходу. Я вам разве мешал выполнять свою работу? Нет. Так что оставьте меня и не распускайте руки, когда с вами нормально разговаривают. Ханниган хмурится, в душе еще сильнее раздражаясь. Этот человек не внушал ничего, кроме как чувства, из-за которого стыдно за поступки человека со стороны. Но сердце стучало сильно, выдавая потаенные страхи. На улице никого и никто не знает, что незнакомцу придет в голову. Может быть, доктор был слишком резок? — Ах ты паршивец! Я научу тебя разговаривать с людьми, которые во многом превосходят тебя и твою жалкую деятельность! Адольф крепко сжимает воротник белого халата, отталкивая Клеменса, вынуждая потерять равновесие. Он отползает, пока не упирается в стену, наблюдая за грозной тенью, нависшей над ним. Пальцы оказываются на волосах Ханнигана, заставляя его наклониться вперед, пока мужчина пытается расстегнуть свои штаны. Такого расклада фельдшер уж точно не мог ожидать, он пытается вырваться, но ощущает боль в голове из-за сжатых в кулак волос. Он шипит, толкая ладонями его в бедра, готовясь кричать. Да что не так с ними? Неужели насилие настолько в почете? Руки дрожат от волнения и страха того, что все-таки у Адольфа получится грязное дело. — Отпусти меня, мразь! Слабак! — эта возня и резко сказанные фразы заставляют Ханнигана задыхаться от накатывающего стресса и слез в уголках глаз. В один момент все быстро заканчивается. Адольф, после сильного удара прямо по физиономии, оказывается на земле, касаясь дрожащими пальцами рассеченной губи, с ужасом обнаруживая на них кровь. — М...Маттиас!? Какого черта? — Не много ли ты на себя берешь, дружище? Или забыл, что твоё место в подсобке с бумажками? Убирайся отсюда. Нам еще предстоит разговор. Завтра. Мужчина поворачивается к загнанному юноше, подавая руку. — Вставай. Он тебя больше не тронет. Хотелось броситься в объятия Господина, укрыться от сего потрясения, которое еще заставляло пребывать Клеменса в немом шоке. Парень берет за руку Маттиаса, поднимаясь с земли. Запачканный и напуганный, правда чем-то напоминал маленького зверька, спрятавшегося за кустами в чаще леса. — С...спасибо, — благодарит он, наконец восстанавливая дыхание и ощущая спокойный ритм в грудной клетке. Ему приятно это чистое доверие, которое видно в очаровательных голубых глазах. Улыбка невольно касается губ Господина, когда Клеменс без раздумий берет его руку, словно кроме него никто не способен дать ему защиту и поддержку. — Не хочешь сыграть партию на ночь? — Не помешало бы отвлечься. Хочу. — Он не собирался отпускать его руку, как и думал блондин, снова его настигла волна чувств, которая затмевала здравый разум. Дорогу оба уже хорошо знают. Маттиас, помимо ладони Клеменса в своей руке, держит цветы, купленные еще днем. В комнате включается свет, одна из лампочек давно не работала, погружая помещение в полумрак. Это ничуть не мешает, напротив. Создает какую-то приятную и, возможно, интимную обстановку. Маттиас меняет цветы в вазе на свежие и ароматные, поворачиваясь к Клеменсу. — У меня для тебя кое-что есть. В тусклом свете Клеменс смотрит на лицо Господина, пытаясь прочесть какой-то подвох, но пока не видит этого и спокойно выдыхает, легкая улыбка появляется на губах. Он поднимает брови, явно удивляясь такому раскладу событий. — Для меня? Что же?... — Любопытство приятно тлело в груди, нарастая с каждой секундой. Маттиас усмехается такой по-детски любопытной реакции. Он медленно подходит, держа интригу до последнего, протягивая коробочку с подарком. — Чтобы было где хранить свои маленькие секретики. — Мужчина подмигивает и усмехается. Внутри коробки ждала записная книжка из натуральной кожи. Он рассматривает подарок, а в сердце защемило так, будто Господин догадался о том, что на самом деле Клеменс совершенно не тот, кем себя выдает. Но это касалось только профессии и определенной цели, в остальном парень — настоящий. — Мне приятно ваше внимание. Спасибо за прекрасный подарок. Буду ценить его и записывать только самое важное. — Щеки покраснели. От стыда ли? От смущения? Или то, как чувство легкого страха щекотало мягким пером за пятки, предупреждая настигнуть в ближайшее время? По всей видимости подарок приятно порадовал Клеменса, который, кажется, уловил в словах Маттиаса иронию. — Передаю право тебе начать первым. А я послушаю. Мужчина становится позади Ханнигана, сидящего за инструментом, кладя ладони на его плечи. Клеменс не был музыкантом, но когда-то в детстве его бабушка хвалила за хороший слух. Мальчик, будучи очень активным, все время сбивался и не хотел делать так, как ему говорили взрослые. Сейчас он сам решает свою судьбу и дальнейшие действия, поэтому начинает играть одну очень знаменитую мелодию. Лунная соната была спокойной, но мрачной, будто тайна вечеря заставляла погрузиться во что-то очень светлое и безвозвратное. Возможно, Господин сочтет это скучным, но почему-то Ханниган был уверен, что Маттиасу могло это понравится. Тонкие пальчики бегло штурмуют клавиатуру, создавая прекрасный звук, дополняя и без того романтическую обстановку. Уши Господина побывали, не иначе, как в раю. Свойская манера пришлась ему по душе, то, как уверенно этот юноша воспроизводит сонату, заставляло трепетать от нежности и к Клеменсу, и к его любимому роялю. Его руки начинают поглаживать напряженную спину, в то время, как глаза неотрывно наблюдали за игрой. — Сказал бы, что присоединюсь, но уж больно нравится за тобой наблюдать. Не сказать, что Клеменсу не совсем нравилось это внимание, но если мыслить со стороны здравого ума, то, конечно, в груди появлялся камень, тянущий на дно. Спустя непродолжительное время, Ханниган закончил игру, улыбаясь уголком рта, совершенно не расслабляясь под натиском сильных ладоней Господина. Под одеждой мурашки пробежались по телу, заставляя Клеменса незаметно вздрогнуть. — Что вам еще нравится, кроме игры на рояле, Маттиас? Секретничать с журналистом особо не хотелось, но и полученное доверие терять тоже. Маттиас отстраняется и устраиваясь рядом, зажимая пальцами ля-минор. — Мне нравится изучать людей. Наблюдать за их эмоциями, так как... сам я редко что испытываю. — признаться, он сам изумился от сказанного, ведь про свои чувства он говорить был точно не намерен. Кажется, близость Клеменса развязала ему язык. Маттиас прочищает горло и начинает играть, как ни в чем не бывало, полностью сосредотачиваясь на музыке. Клеменс улыбнулся. Это явно то, чего не хотел Маттиас, но неужели их двоих так сильно тянет друг к другу, что они начинают творить необдуманные действия, совершенно не представляя последствия? Он завораживается игрой, как и всегда, Маттиас искусно владеет этим инструментом. Парень завороженно наблюдает и, наверное, не хочет уходить еще очень долгое время. — Вы так откровенны со мной. Это не может не задеть.. в самое сердце.. — Du erinnerst mich an liebe Ich kann sehen, wer du wirklich bist.* Крышка рояля закрывается, теперь внимание всецело направлено на Клеменса. Его мягкие черты лица, чувственные губы, глубокие синие глаза, мягкие волосы... Маттиас качает головой. — Я тронут тем, что занимаю в твоем сердце не самое ужасное место. — Это так. И врать не буду. Но… признаться, я сам от себя удивлен. — Парень краснеет, может быть, тоже показывать свои чувства и говорить такую правду было слишком опрометчиво. В глубине души Клеменс понимал, что наверняка Господин собирается повернуть все это против него, но в будущем. Сердце ныло и ничего не могло поделать, сети обаяния и красивого обмана поглощали его и тянули за собой в пропасть. — Если ты не устал, то я бы хотел с тобой прогуляться. После моментального соглашения, Клеменс спустя пару минут ощущает на своих глазах приятную ткань, которая прекращает его связь с этим миром. Полностью доверяя Господину, он берет предложенную ладонь и поднимается, а затем они идут достаточно долго. Может быть, так сначала казалось, потому что доступа к свету совсем не существовало. Ног касается слегка мокрая трава от ночной росы. Она легонько щекочет щиколотки, отчего блондин невольно улыбается. Походка становится какой-то невесомой, а воздух такой свежий, что одурманивает разум не хуже, чем атмосфера в комнате с роялем. — Мы.. на поле? — с сомнением, он пытается угадать, а потом с его глаз пропадает повязка. Во взор тут же впечатывается яркая, белая луна, а вокруг нее множество звезд. Клеменс смотрит под ноги, замечая маленькие полевые цветы и о боже, как хотелось завалиться в них и забыть обо всем, просто отдаться моменту. — Какое.. превосходное место, — нельзя было выразить восхищение на словах, голубые глаза говорили сами за себя, погружаясь в серую дымку таких же блестящих очей. «И ни один цветок здесь не сравниться с тобой, meine seele.» ** Маттиас по истине упивается его восторгом, то, как в ночи блестят его глаза ярче всех вместе взятых звезд на небе. Нежно обняв юношу сзади, он тянет его на влажную траву. Спиной Клеменс ощущает влагу и прохладу, а Маттиас нависает сверху, одной рукой удерживая запястья, заведенные за голову. Он наклоняется к его лицу, шепча: — Вот ты и попался... Взгляд скользнул на губы, язык инстинктивно проходится по собственным, дикое желание попробовать уста Ханнигана навязчиво засело в голове. Он ощущает чужое свежее дыхание, холодное.. оно заставляет вздрогнуть, поддаться чувствам. Внизу живота приятно потянуло, а сердце билось слишком кроткими ударами, заставляя практически не дышать и отдаваться моменту... — Я и не убегал... Клеменс довольно долго смотрит на Маттиаса, изучая его лицо так подробно, как еще до этого никогда не делал. Такие острые скулы, как будто нарисованные линии челюсти, слегка пухлые и только что ставшие влажными губы. Ханниган прикрывает глаза, ресницы слегка подрагивают, он не сопротивляется, тянется за поцелуем, уже невесомо касаясь чужих губ, ожидая ответной реакции... Тяжесть от намечающегося поцелуя ударила в его руки, заставляя их дрожать. Маттиас вынуждено раскрывает губы, уже чувствуя на них поцелуй, но, не успев поддаться порыву, поворачивает голову в сторону. Ветер, словно возмущенно, откинул пряди волос, некогда спадающих на лицо. Маттиас поднимает голову, в попытке унять возбуждение, засматриваясь на черные верхушки деревьев. Выдохнув, наконец избавив себя от наваждения, он срывает ромашку, закладывая ее за ухо Клеменса. — Тебе так очень идет. В голове возникла какая-то странная злость или непонимание. Клеменс... расстроился? Бросило в озноб, поражая все тело от ужаса. Как такое вообще возможно? Неужели журналист смог полюбить нациста, который убил... его отца, ради которого он был готов мстить? Капельки слез разочарования в себе выступили на глазах, парень запутался в своих чувствах. То, что происходило сейчас, совершенно не в стиле Ханнигана. За что он смог полюбить Господина? — Спасибо.. А если это сделать вам? — блондин срывает василек, закладывая за ухо Харальдссона. — Подходит к вашим глазам, Маттиас. Маттиас и сам был, удивительно, опечален собственным отказом. Это обозначало его поражение, вот только сейчас, обдумывая действие, он понимает, что уже готов сдаться. Мужчина устраивается рядом, так же касаясь лопатки мокрой травы, чувствуя, как ткань тонкой рубашки быстро впитывает влагу. Повернув голову в сторону Клеменса, он с нежностью проходиться взглядом по мягким чертам лица, любуясь, без всякого стеснения показать свои чувства. Его пальцы соприкасаются с рукой, почти возлюбленного, обхватывая ладонь, слегка ее сжимая. — Мне нравятся такие ночи. Прохладные, тихие. Как-будто я остался совсем один, избавил себя от запретов и чувства долга перед кем-то. Даже перед самим собой. Отводить глаз совершенно не хотелось. Казалось, чем дольше их взгляды пересекаются, тем больше Маттиас скажет то, чего не следует. — Так и нужно жить. Не запрещать себе такого. Чувства очень тонкая грань и если их вовсе ограничить… можно испытать много боли... Было ли это посланием для Маттиаса? Возможно. Клеменс сжимает чужую руку в своей, который раз не желая ее отпускать, взгляды встречаются, не имея в них никакой корысти, цели, злости или того, что было раньше. Ханниган просто дал волю всему тому, что рвалось наружу. Как и сказал ранее. Может быть, потом станет очень больно, его сердце разобьется на множество осколков, будет кровоточить и никто его не спасет. Сейчас момент был слишком настоящим, как будто их души самостоятельно оголились, без разрешения самих хозяев. И оба знали, что когда они покинут поле, будут думать о том, что это неправильно. В душе царило неизмеримое счастье, но будучи таким мимолетным, что хотелось и вовсе избавить себя от этого чувства. Маттиас был бы не против, если ему предложили вернуть тот холод, в котором сердце застыло, покрылось толстой коркой льда и не подпускало никого. В самом деле, совершенно и точно, кроме Клеменса. — А как ты хочешь жить? Жена, ребенок и дом? Или есть планы, — мужчина улыбнулся, хитро сверкнув глазами, — поинтереснее? Планов было очень много, все они были разложены по полочкам, стоит только взять любую книгу, открыть и начать делать, чтобы воплотить в реальность. Проблема лишь в том, что мы никогда не знаем, куда заведет нас жизнь, вот и Клеменс ошибся, думая, что все будет много иначе, чем в данный момент. Задумавшись, продолжая видеть себя в чужих глазах, которые уже не излучали холод, а лишь нежность и тепло, Клеменс сделал паузу. — Да, я хочу дом. Где-нибудь на окраине Исландии. Но почему сразу жена? — Его щеки вспыхнули красным, это что, признание? — Хочу завести еще домашних животных, много. Семья тоже не последняя ячейка. Но что вы подразумеваете под "поинтереснее"? Это понятие растяжимое, — Клеменс улыбнулся, как-то странно, будто имея в виду свою журналистскую деятельность. — Как хотите жить вы?... Маттиас хохотнул, когда собеседник возмущенно уточнил про девушку в роли супруги. — Ничего личного, Клеменс. Я уже заметил, что ты имеешь склонность любить все, что тебе кажется достойным твоего внимания. А что до меня... Без понятия. Уже который год я живу одним днем. Сейчас я, — рука поднимается вместе с рукой Клеменса, Маттиас берет его указательный палец, очерчивая созвездие Кассиопея, что почти невозможно было заметить, если не знать наверняка, что оно там есть, — любуюсь с тобой звездами, а завтра меня найдут застреленным в собственной постели. Кто знает. Врагов у меня достаточно, чтобы перед сном продумать кто и как извратиться над моим мертвым телом — А вы бы не хотели изменить это? Я понимаю, что это звучит глупо и буквально каждый человек в лагере вас ненавидит. Но… я считаю, что каждый человек заслуживает искупления, если он раскаивается и действительно принимает свои ошибки. Ханниган улыбнулся, узнавая указанное созвездие, теперь беря аккуратно палец Господина и очерчивая большую медведицу. Детская забава, которая сейчас выглядела довольно уютной и любовной, не нарушая свою атмосферу. Он счел нужным промолчать. Тяжесть сердца колола острее тысячи иголок. Маттиасу совершенно чуждо искупление, он лишен не только чувств, но и права на ошибку. Уже не в этой жизни, но когда-то, он обязательно станет счастливым. — Ты замерз, — касаясь губами тыльной стороной ладони в кратком поцелуи, он отпускает руку юноши, поднимаясь. — Нужно возвращаться.

***

Это были самые прекрасные часы, проведенные в этом месте. Клеменс уснул быстро, не думая совершенно ни о чем, чего нельзя было сказать об утре. Он сомневался, винил себя в том, что чувствовал, говорил, готов был разорвать собственную грудную клетку в клочья, чтобы отключить чувства. Кулаки сильно сжимались, до побеления костяшек, воспроизводя все эти моменты. Какое может быть свидание с человеком, которого он ненавидит всем нутром, желая ему смерти? Это как будто две разных стороны фельдшера, но новую он принять не мог. Постоянная тревожность отдавала новыми приливами каждую секунду, когда приходилось думать о последствиях и как Господин сможет применить это против, заставив Ханнигана ползать на коленях, умолять о прощении, а потом придумает для него самую красивую смерть. — Но он был таким искренним… наверное… — Руки резко опустились на стол, со злостью он спихнул свои вещи, но насторожился, когда маленький листочек, словно осенний листик полетел вниз. Блондин поднял бумажку, быстро бегая по тексту глазами. Она была от Афелии. «Здравствуйте, дорогой Клеменс. Если вы сейчас это читаете, значит, я решила покончить со своими страданиями. Возможно, вы посчитаете мой поступок слабым и аморальным, но… я пыталась жить как прежде, не вспоминая тот день и смогла бы и дальше, если бы в один момент не поняла, что беременна. Мне стыдно об этом писать, не то, что бы говорить… Надеюсь, что вы поймете меня. Просто хочу сказать огромное спасибо. Клеменс…благородный, яркий лучик в этом месте и когда-то вы позволили мне вдохнуть жизнь, а сейчас я прощаюсь. Живите счастливо и обязательно сбегите из этого кошмара. Афелия.» Парень роняет послание, буквально срываясь на бег. На что он надеялся? Из глаз текли солоноватые капли, заставляя Ханнигана беспрестанно всхлипывать. За что? Почему именно она?! Он забегает в подсобку на кухне, замечая повешенную Афелию. Синяя, осунувшаяся, маленькая и худенькая. Хрупкое тело слегка покачивалось, естественно, не подавая признаков жизни. «Это все ты виноват, Маттиас. Во всем… Ненавижу… Ненавижу…» Клеменс дрожащими руками снимает тело с петли, собственноручно относя в операционную. Правило гласило о том, что если погибает два или три человека – стоит производить вскрытие перед тем, как избавиться от трупа. Лицо доктора было бледным, выражая только лишь одну эмоцию – скорбь. Сколько еще должно умереть, чтобы не испытывать ни единого чувства? Хорошо иметь каменное сердце. Только Клеменсу этого не понять.

***

— Господин, позвольте... — Я занят, — не отводя взгляда от поверхности стола отвечает мужчина, желая остаться в своих мыслях, где витал до сих пор. — Но это срочно. Произошел суицид... Маттиаса резко выдернуло из прострации, он перевел полный безумия взгляд на рядового, срываясь с места. «Неужели он..? Нет. Не может быть.» Шаг его широкий, нетерпеливый, сердце закололо, он успел представить Клеменса, который больше никогда не докажет более, что не такой уж Маттиас и безнадежный. Добравшись, наконец, Харальдссон первым делом смотрит на юношу, вид которого был ни чуть не лучше... Афелии? — Что с ней? Вот черт. Глупая девчонка. Руки были в крови, Ханниган не привык так часто копаться в чьих-то внутренностях, особенно у тех людей, которые оставляли самые хорошие воспоминания. Словно в прострации, слыша лишь шум в ушах, он оборачивается на Господина. Во взгляде читалась чеканная ненависть, холод, безразличие. Это было полной противоположностью вчерашнего. Слова Харальдссона прошлись по блондину, словно поезд по рельсам. — Суицид. Повесилась. Была беременна. Срок две недели. Он проговорил это быстро, не сводя взгляда с Маттиаса. Во рту почему-то образовался привкус железа, Клеменс в спешке стал зашивать раскроенные части тела. Губы слегка раскрылись, словно Маттиас хотел спросить: «Теперь ты будешь холоден ко мне?» Но эта фраза так и осталась в его голове, заведомо зная ответ. — Всё ясно. В костёр. Заведя руки за спину он поспешил покинуть операционную. За всё проходиться платить рано или поздно. Справиться со своим состоянием Клеменсу было тяжело, после вскрытия он направился прямиком в свою комнату, не желая ни с кем проводить какие-то беседы. Это было излишне, наверное, Ханниган мог позволить себя паручасовой выходной, чтобы привести себя в порядок и не показывать всем свое настоящее состояние. Вечером он, как и всегда, слышал треск костра, но на этот раз вышел на улицу, ощущая то ли лихорадку, то ли озноб, его бросало из одного состояние в другое. Такова была участь этой девушки, но, Клеменс очень хотел спасти ее еще когда увидел в первый раз. Уж больно по-детски милая и наивная. Она точно не заслуживала это. Маленькие искорки огня летели вместе с черным пеплом наверх, забирая несколько душ, давая им освободится от гнета Господина и лагерной тирании. — Завораживает, правда? Господин как всегда появляется слишком тихо, чтобы поймать жертву в когтистые лапы, разорвать на куски и бросить в пылающий болью и, горечью чей-то утраты, костер. Но жертвой здесь был далеко не Клеменс. Он держится на дистанции, понимая, что его юный фельдшер не в духе. Явно и это мягко сказано. Мужчина не ждет ответа, поглощенный зрелищем, он расслабляется, надеясь, что шанс на прощение у него все же остался. Пусть и крошечный, но это лучше, чем терять верю в то, от чего ты не зависишь. Парень обернулся, так сильно привыкший к внезапным появлениям своего Господина. Он был и зол на то, что Маттиас был здесь прямо сейчас, но в то же время и рад, потому что никто не мог успокоить его здесь и сейчас. Не нужно было каких-то слов, хватало обычного присутствия человека. — Огонь и вода всегда завораживают, но только не в этом случае. Я будто стою на могильном поле и от этого мне неприятно... Жар, отнюдь не от костра, обдал тело Маттиаса, заставив участиться пульс и изумиться от обилия стольких чувств сразу. На этом месте был пик, когда он не чувствовал ничего, от слова совсем. Некий аттракцион, способ в очередной раз доказать себе, что ты и есть то, что должно гореть там. — Места, где находятся могилы явно не то, что мне по душе. Поэтому не вижу смысла хоронить то, что уже не владеет собой. Ни к чему это. — Может быть вы и правы. — Клеменс вздохнул, подходя к Господину. Он не мог его ненавидеть так же сильно, как и делал это прежде. Что-то переменилось в душе и теперь Клеменс ощущал жжение, каждый раз, когда начинал выключать тягу к Господину. — Давайте уйдем отсюда? В место получше. — Теперь у нас есть выбор "тех самых мест", — Маттиасу безумно приятно, что тот холод, который был утром, испарился, возвращая ему очаровательного Клеменса, к которому он, как минимум привязался, отдавая себе в этом отчет, — куда ты хотел бы пойти? — Может быть к вам в комнату? Как бы странно это ни звучало, да и не очень красиво из моих уст... но думаю, сегодня можно выпить спиртного... Парень поднял на него свой взгляд, тяжело вздыхая, но выдавливая легкую улыбку уголком рта. — Не смею отказать сию очарованию, — произносит с улыбкой, протягивая руку. — Во всех планах. Маттиас вряд ли припомнит нахождение Клеменса в его комнате, только если тот тайком не пробирался к нему. В коридорах было так тихо, словно тот самый апокалипсис обрушился на весь лагерь в одночасье. Звуки шагов разбивались об стены и снова замолкали, пока оба не оказались у заветной двери. И, как всегда, Господин галантно пропускает журналиста вперед. Смелость почему-то поразила все тело и Ханниган был уверен в том, что Маттиас вряд ли сделает что-то плохое или принудит к чему-то. Безопасность хоть и не чувствовалась в полной мере, но это было не сравнимо с прошлыми неделями. — У вас тут уютно. Уют это не то, что Маттиас привык слышать по отношению к себе и в целом. Он слегка смутился, но решил не возражать, чтобы не портить и без того неустойчивые отношения. — Что предпочитаешь: виски, ром или вино? — Предпочитаю вино. Крепкий алкоголь вызывает у меня слишком сильное опьянение. Не люблю такое. — Клеменс провел пальцем по краю стула, осматривая комнату полностью. Сердце почему-то трепетало от странного ожидания, хотя ничего особо произойти не должно. — В компании оно всегда пьется иначе. Отмечает Маттиас скорее для себя, вспоминая о событиях, минувших пару ночей назад. Два бокала наполняется бордовой жидкостью, а аромат хорошего вина ненавязчиво коснулся рецепторов. Маттиас первым поднимает бокал. — За искренность. Везде и всегда. — Хороший тост. По жизни думаю он поможет многим. — Клеменс берет бокал в руку, чокаясь с Господином и немного отпивая терпкого алкоголя. Как же давно Ханниган не расслаблялся и он очень наделся, что спиртное хоть на минуту поможет избавиться ему от всего, что он пережил за сегодняшний день. — Во многом я соглашусь. Однако, исключения бывают даже из самых добрых побуждений, я... В дверь раздался раздражающий громкий стук, который прервал Господина на полуслове, чем вызвал волну агрессии. Маттиас порывисто поднялся, распахивая дверь. — Господин, внештатная ситуация. Один из лежащих в лазарете добрался до кабинета фельдшера, стащив большую часть препаратов. — Scheisse.*** Бросив краткий взгляд на Клеменса, Маттиас поспешил покинуть комнату, делая это лишь в рамках того, что этот случай был, пожалуй, одним из тех не многочисленных, которые могли прервать его в столь приятный момент. Посреди этой довольно массивной комнаты доктор остался один, ощущая пустоту. Вокруг будто прокатилось перекати поле и в одночасье все затихло. Происходило невообразимое и тем временем перед Клеменсом, словно яркий алый рубин, лежали бумаги и важные документы, которые могли бы понадобится для той самой статьи, ради которой, кстати, прибыл сюда блондин. Он допивает залпом вино, начиная поспешно рыться в этих вещах, выискивая много чего полезного. Но проблема в том, что глаза уже не светились былым азартом, это было будто на автомате. Клеменс не заметил, как перешёл к вещам. Что можно было найти там? Крупные суммы или тайные письма? Уже было не важно, когда в руках каким-то образом оказались женские чулки. Фельдшер смутился, не зная, куда себя деть в этой ситуации. Он стоял по среди комнаты, словно мальчишка-подросток, которого застукали за грязными делишками. — Хочешь примерить, süß?**** Усмешка появилась на губах Господина, словно он знал, что как только покинет комнату, она будет перевернута верх дном, но увидеть в руках именно эту вещь, он никак не ожидал. Его глаза загорелись, вдруг Клеменс согласиться на эту авантюру? — Я…? Парень посмотрел на красивую вещь в своих руках, сильно замялся, даже не заглядывая в глаза Маттиаса, ему было безумно стыдно. — Могу примерить, если вы хотите, — вино сыграло своё, Клеменс собирался раздеться, а точнее, снять свои штаны. — Только отвернитесь, хорошо?... Маттиас прикусил нижнюю губу, повинуясь. Но как же не хотелось отказывать себе в удовольствием понаблюдать за процессом. Хотя результат будет превосходить все его ожидания, он в этом уверен. — Сгораю от желания... тебя увидеть. — Я постараюсь сделать это как можно скорее. Одна часть одежды осталась без владельца. Клеменс поставил одну ногу на стул, чтобы подтянуть чулок. Погладив свои бёдра, дабы убедиться в том, что они хорошо сели, он опустился на кровать, ощущая приятную дрожь по всему телу. — Господин, я готов. Можете смотреть… Долго ждать не пришлось, что ж, Маттиас уже был готов сорваться и взглянуть на заветное и желаемое. Он медленно, дразня обоих, подходит к кровати, опускаясь на колени. Ладонь проходится на бедру и спускается вниз, чувствуя под собой приятную скользящую ткань. — Идеален. Колени выдавали парня сполна, он по инерции от смущения немного свёл их вместе, а потом так же быстро расслабился, слегка разводя ноги и позволяя Маттиасу касаться себя. Он чувствовал прилив жара, в голову постучалось легкое возбуждение от столь интимного момента. Ему нравилось выглядеть так для него, хоть и затуманенный разум говорил об обратном, но Ханниган так устал спорить, что просто поддался всему этому. Его ладонь опускается на щеку Господина, кончиками пальцев он проводит по гладкой коже, завороженно наблюдая за выражением лица шатена. Мужчина прекрасно понимает, что красоты и сексуальности у него не отнять. И Клеменс прекрасно понимая это, то ли нагло пользуется, то ли делает это неосознанно. Его ладони касаются ног во всех местах и каждый раз по разному, от простых поглаживаний, до легкого сжатия. — Расскажи, как тебе нравится. Заглядывая в глаза напротив, он видит такое же возбуждение, что его, определённо, радует. — Нравится, когда вы гладите, а потом сжимаете вот тут.. Клеменс нежно обхватил ладонь Господина, ведя в правильном направлении его руку, по внутренней стороне бедра и даже чуть выше, к тазовым костям, сам парень при этом наклонился корпусом слегка назад, чтобы Маттиас смог прощупать его в этом месте. — Ваши руки такие сильные. Хочется сразу поддастся абсолютно всему, чего бы вы не захотели, — Он наклоняется вперёд, касаясь его уха губами, — Но… сейчас уже позднее время, Господин. Фельдшер отстраняется, как ни в чем ни бывало, смотрит обычным взглядом, за которым трудно скрыть разгоревшуюся страсть. — Можно остаться на ночь у вас? В моей комнате, кажется, стало небезопасно… — Ос..остаться, значит? Надо же, Клеменс обвел его вокруг пальца, решая подать сладкую месть после не состоявшегося на поле поцелуя. Хитрый умный мальчик. Он поднимается, стараясь больше не засматриваться на то, чем мог бы любоваться вечно. — Доброй ночи, Леми.