Was ich liebe

       Сейчас, лежа в сумерках и деля постель с человеком, которого всем сердцем желал убить, вывести на чистую воду и сгнобить в яме, которую он сам себе вырыл, позволяя чувствам завладеть его сердцем, Маттиас не решился на осознание истины, ведь, будучи не до конца уверенным в собственных намерениях, ему не хотелось говорить Клеменсу о собственной симпатии, потому он кладет прохладную ладонь на лоб спящего юноши, ласково убирает пряди волос и засыпает с осознанием того, что никогда прежде ему не было так хорошо. На следующий день он проснется один, но не почувствует себя брошенным, он прекрасно понимал, что связь между ним и Клеменсом сильная и незримая, от того не делающая ее уязвимой. За окном он наблюдает привычную картину: фельдшер оказывает первую помощь бедолаге, получившему производственную травму. Губ Господина касается улыбка. — Неужели ты смог меня победить, Леми?.. — в голосе звучат теплые нотки, Маттиас знает, что теперь его сердце принадлежит журналисту, который всё это время выдавал себя за другого. Понимать себя всегда сложно, а еще хуже тогда, когда ты не можешь принять собственные чувства, которые рвутся наружу, словно первородный крик. То есть, это неизбежно, страшно и необъяснимо. Смерть, что торопилась к Клеменсу, желая бросить его бренное тело в костер. Туда, где встречали свою участь за предательство и неверность. Журналист, к сожалению, понимал, что обман продолжаться не может и имеется всего лишь два варианта: либо сбежать прямо сейчас, в ночи, получая доверие Господина сполна; либо ожидать, пока он догадается (или уже догадался, имея отличную смекалку и хитрость) о его плане разоблачения сие рабства в лице обычного нацистского лагеря. С течением времени стало сложно принимать решения, но и противостоять нежности и ласкам Ханниган не мог. Словно наваждение или волна на неспокойном море, симпатия захлестнула его с головой, не давая вдохнуть воздуха, барахтаться в темной и холодной воде, пока не признаешь себе то, чего так сильно боялся. Блондин делает обратное. Он видит два серых огонька, крепко держит за руку и не дает погрязнуть на дно, пропасть в пустыне, быть готовым стать миражом, лишь бы теперь Маттиас почувствовал себя живым, настоящим человеком, пусть и со множествами грехами за спиной. С утра не было ощущения вины или чего-то еще, наоборот, Ханниган желал видеться еще и еще, а потом погрязнуть в розовые мечты, сбежав с лагеря. Но не один, а с тем, кому хотел отомстить.

***

Лишать себя удовольствия наблюдать за Клеменсом было просто непозволительно. Ему нравится дразнить себя и быть на расстоянии, лишая обоих возможности коснуться друг друга. Сегодняшний день тянулся непозволительно долго, в ожидании приятного вечернего времяпровождения. Проведя весь день в своем кабинете, мужчина успел соскучиться, словно ни о чем больше ему думать было не нужно. — Господин, можно? — Адольф улыбнулся, слишком очевидно наигранно. — Я нашел кое-что интересное о вашем фельд... — Разве я что-то просил искать!? — Маттиас поднялся, распаляясь от гнева. Его руки уперлись в край стола, сжимая его. Взгляд был прикован к почти не играющей роли пешки, которая некогда была полезной, а теперь... Маттиас озвучил свои мысли, наблюдая, как лицо Адольфа исказилось в гримасе такого же гнева. — Да что с тобой стало. Я тебя не узнаю, Маттиас... — Уходи, пока я не передумал выдернуть твой язык. Напряжение осталось витать в кабинете, но это уже дело привычки, раньше это была привычная среда обитания, но сейчас ему было некомфортно, ведь осознание того, как может быть, не давало вновь очернить себя тем, чем раньше с таким удовольствием упивался.

«Жду тебя в семь у ворот. Надень что-нибудь поприличнее. Маттиас.»

Запечатанный конверт от имени самого Господина отправился прямиком в кабинет врача. Недоумевающий рядовой отдает послание, а Маттиас в это время улыбается, зная, какую забавную игру он затеял.

***

Клеменс стал замечать, что вокруг стало намного спокойнее, не было напряжения и испуганных до жути лиц, боящихся лишний раз не так вдохнуть, казалось бы, уже запретного воздуха. Не то, чтобы Ханнигана это не устраивало, просто скорее непривычность вызывала подозрение, вспоминая о том, что Господина в любой момент могут убить, предать. В коридорах между рядовыми пошли слушки о том, что фельдшер и Господин спят, что врач специально хочет обвести Маттиаса вокруг пальца, для того, чтобы сменилась власть. Они, словно крысы, прятались по углам, шурша сплетни и даже не думали о том, что беззвучный шаг массивных армейских сапог может настичь их так же внезапно, как и исчезнуть. Клеменс не пытался вступать в спор или опровергать догадки людей. Это наоборот могло привести к той самой искре, за которой будут следовать необратимые последствия. Качая головой, доктор направляется после лазарета в свою комнату, чтобы забрать еще нужных медикаментов. По привычке он наливает воды в графин и замечает письмо. Увидев послание, парень, искренне улыбаясь, начиная рыться в шкафу. Как же порадовать своего Господина? А время до вечера длилось долго, пришлось занять себя муторной работой с бумагами, чтобы стоять у ворот в назначенное время. Сердце беспрестанно колыхалось, рубашка развивалась на легком летнем ветерке, раздражая Клеменса тем, что внешний вид может испортиться деталью погоды. Белый пиджак с погонами, строгие брюки и идеально уложенные волосы. Маттиас видит в зеркале мужчину, который, очевидно, влюблен. Думать о том, что его планы потерпели крах, не хотелось. Этот вечер должен быть посвящен лишь одному человеку. — Выглядишь замечательно, — он поправляет волосы Клеменса, слегка улыбаясь. Будь его воля, Маттиас не раздумывая поцеловал бы его, но ограничивает себя лишь касанием губ его руки. — Готов? Мужчина открывает пассажирскую дверь, помогая Клеменсу сесть внутрь, ему так хотелось вести себя достойно настоящего джентльмена, чтобы надолго запомнить этот вечер. Парень очарован, мурашки пробегаются по телу, как только ощущают касание нежной кожи его руки. Он смущенно улыбается, поддаваясь ухаживаниям Господина и в принципе готовясь отдать себя всецело. Оказавшись в салоне транспорта, фельдшер еще раз осматривает внешний вид мужчины, его прическу, в которую захотелось запустить пальцы и аккуратно гладить, перебирать каштановые волосы, пропуская их сквозь пальцы. — А вам… Маттиас… безумно идет этот пиджак. Выглядите просто неотразимо, — голубые глаза сверкнули, а щеки вспыхнули пурпурной краской. И это наверняка не в последний раз за вечер. Словно не веря своим ушам, Маттиас осмотрел себя еще раз, улыбаясь и переводя взгляд на своего возлюбленного. — Тронут, schatz.* Машина медленно покинула пределы лагеря, а из приемника заиграла приятная музыка. Мужчина прибавил звук, изредка поглядывая на юношу, который как и он, был рад такой смене обстановки. — А куда мы едем? Это секрет ведь? — Клеменс сгорал от любопытства и предполагал, что Господин вряд ли расскажет о своих планах, чтобы сделать сюрприз. Иногда в груди кололо, в голове представлялись противоположные события, но быстро проходило. Ханниган уже не мог думать плохо. Не хотел настраивать себя на какой-то ужасный исход. Парень хотел накрыть свою ладонь чужую тыльную сторону, но воздерживался, стесняясь и думая, что это будет лишним. Азарт был слишком явным в глазах Маттиаса, он понимал как сгорает от нетерпения Клеменс и он сам. Дорога заняла совсем не много, машин прибавилось, так же, как и людей. — Мы почти на месте. Я уверен тебе понравится. — А я верю вам. Огни сменялись, атмосфера была романтичной и как-то приятно было смотреть на влюбленных парочек, понимая, что ты и сам ощущаешь такие же чувства. Машина останавливается прямо у подсвеченного огнями ресторана, большого и шумного, но Маттиас, как только в его ладонь попадает чужая рука, ведет его сквозь толпу на верхние, не такие доступные и более тихие этажи. Здание воздымалось к небу и сейчас мужчина чувствовал себя на небесах вместе со своим ангелом. Вид был завораживающий, куча цветов в корзинах и бескрайнее звездное небо. Харальдссон вдыхает прохладный ночной воздух и смотрит на Клеменса, заведомо зная, что он так же очарован этим местом. В глазах у блондина звезды, точно такие же огни, что и над прекрасной крышей из атмосферы. Столик дополнял все это место, Клеменс был поражен столь изумительному вкусу Господина. — Здесь так прекрасно. Кажется, нас ждет такое же времяпровождение, как и тогда на поле, Маттиас... — Он как-то игриво улыбается, видимо вспоминая неудавшийся поцелуй, но сейчас это не было обидой, а скорее хорошим воспоминанием, которое, блондин желал восполнить уже в реальность. Сказанное о том самом поле разбудило в Маттиасе новую волну нежности. Он не помнит, чтобы такое происходило с ним когда-либо, но это чувство, сравнимое с эйфорией, он не променяет ни на что. По крайней мере, пока в этом есть возможность. Сидеть друг напротив друга было интересно, изучать эмоции, как будто они видели друг друга впервые, то, как блондин смущается, перебирая пальцами. Маттиас замечает каждую мелочь, в сердцах ее лелея. — Ты ведь помнишь, что вино в компании пьется замечательно? Помимо прочего он заказывает все, на что Клеменс положил глаз, в частности десерт, пока сам Маттиас видел свой сладкий конец вечера немного иначе. — Помню. — Парень кивает, уже не боясь смотреть на Маттиаса тогда, когда ему вдруг захочется и это почему-то вызывало в груди некое облегчение. — Знаете, может узнаем друг друга получше? Мне кажется, тематика ужина позволяет это сделать в полной мере. — Клеменс не хотел выудить какую-то информацию о секретных делах в лагере и связь с другими странами, напротив, просто хотелось продолжать диалог и узнать интересные факты о человеке, который смог покорить сердце блондина. — Прекрасное предложение. И я хочу сделать встречное. Маттиас допивает вино, уже чувствуя легкое опьянение, не предвещающее ничего плохого. Наверное. — Сыграем в ассоциации? Ты начинаешь. Ханниган изумлен таким предложением, но решает согласиться. Похоже, достаточно безобидная игра, не несущая в себе никаких последствий. — Как скажите. Первое будет — это слово Камень. Маттиас отвечает не задумываясь, ведь в этом, вроде как, и состоит смысл игры? — Сердце. Клеменс решил не останавливаться на глупых словах, а скорее хотел узнать, что думает Маттиас о других немаловажных аспектах. — Холод. — Разум, пожалуй. Холодно мыслить и принимать решения для меня важнее всего. — Хорошо. Тогда следующее будет: любовь. — Выгода. Парень немного смутился, как-то нервно поджав губы. Слова становились серьезнее, а ассоциации больно ударяли в грудь. — Жизнь. — Я думаю, что бесцельное существование, для большинства. — Чувства? — Обуза. Эти слова задевали влюбленного блондина, он подумал, что просто дурак, раз построил образ взаимности, раз Господин внутри души считает иначе. — Достаточно... Теперь вы.. Маттиас заметил явные перемены в настроении, но лгать он не любил, раз взялся быть искренним, то вне зависимости от ситуации мужчина следует своим принципам. Он опустошает очередной бокал, зрительно создавая связь с юношей, словно пытаясь предугадать ход его мыслей. — Подчинение. — Рабство. Это противоположность, но люди, подчиняющиеся другим автоматически становятся безвольными, если это, конечно, не относится к другому смыслу... — Как насчёт смерти? — Скорбь. — У тебя слишком примитивные ответы. Фельдшер взглянул на Маттиаса, слегка поднимая бровь. — Интересно, что же является не примитивным? Если бы я сказал то, о чем наверняка подумали вы, то это было б оригинально? — Считаешь мои ответы каким-то не такими? Алкоголь явно сыграл не последнюю роль. Маттиас позабыл о нежности и видел перед собой лишь очередного подчинённого. — Тогда почему бы тебе не убраться отсюда? Ты ведь узнал все, что хотел, не так ли? Бросило в жар, знакомое чувство вдруг посетило Клеменса, ему стало не страшно, а больно и неприятно, обидно за такие слова. Сейчас у него не было корысти в действиях, но у шатена... похоже были. — Что вы такое говорите? Но неужели Маттиас только что разоблачил доктора? Это было последней каплей, Ханниган поднимается из-за стола, направляясь к выходу, впоследствии на эмоциях не понимая, куда вообще идет. Маттиас сначала не понял, что фигура его спутника скоро покидает заведение. Он сидел будто в прострации и мало что осознавал. Когда Клеменс затерялся в толпе, мужчина провел руками по своему лицу, выдыхая. — Какой же я идиот. Маттиас поднимается, не глядя оставляя на столе крупную купюру и срывается с места, постепенно переходя на бег. Парень настолько прочно засел у него в голове, что был единственным, за которым Господин мог позволить себе побегать. — Клеменс, прошу тебя, постой. Он быстро нагоняет блондина и берет его за руку, не в властном, а нежном жесте, всем видом показывая то, как ему жаль. — Прости. Я забылся. Мне очень тяжело от того, что я сделал тебе больно. Позволь мне загладить свою вину. Не поверить было нельзя, вид Господина говорил сам за себя. Он торопился, будто потерял действительно что-то ценное. И это был Клеменс. — Ладно... Хорошо. — он слегка улыбается, но в груди все еще таилось чувство обиды и непонятной тревожности. — Все в порядке, Маттиас. Ханниган обхватил руку Господина, осматривая его растрепанные волосы, которые пару часов назад лежали красивой прической, но, если быть честным, доктору нравились эти тонкие непослушные локоны, упавшие на лоб. Нежно и по-уютному, по-домашнему. — Кажется, наша затея вылилась в первую ссору. Но... взаимоотношений без разногласий не бывает. На глаза вот-вот навернуться слезы, неужели Харальдссон все-таки был безнадежным и даже солнце, в виде Клеменса, не способно сделать из него любящего человека? Под удар он подставляет в первую очередь Ханнигана, ведь все, что любит Маттиас погибает. И вновь в его ладони рука Клеменса. Они идут не спеша, наслаждаясь последним мгновением оживленного и беззаботного места. — Теперь я хочу, чтобы ты доверился мне и по дороге не подсматривал. Это мое любимое место. Отчасти потому... что о нем знаю только я. — То есть, представить себя на пару мгновений слепым? Очень интересно. Я доверюсь вам, Маттиас. Клеменс послушно закрыл глаза, крепко держа его за руку, они продвигались по неизвестной для Ханнигана дороге. Он слышал только звуки: сверчков в ночи, их шаги, шелест деревьев, постепенно голоса людей прекращались и это даже радовало, давая им двоим сполна насладиться друг другом. Но нетерпение все еще сидело в груди, как тогда, в автомобиле. Блондин кусал нижнюю губу, а потом не выдержал и спросил: — Мы скоро, Матти?... Ему до чертиков нравится держать интригу и восхищаться такой неподдельной и искренней радости, когда глаза Клеменса открываются и он видит то, что так любит Маттиас. Свои, так называемые, места он находил в разные промежутки своего взросления. Но здесь было особенно хорошо летом. И еще лучше по ночам, когда лунный свет рассекается плавной дорожкой, отражаясь в глади воды. Ему самому не терпится позволить открыть глаза, оставались считанные шаги для достижения заветной цели. Маттиас обходит юношу сзади и обхватывает руками его талию. Его подбородок касается плеча, в голосе легко различить улыбку. — Открывай. Парень позволяет открыть себе глаза и из груди вырывается вздох восхищения. В этом человеке помещалось одновременно и жестокость, и безумная эстетичность. Его душа подверглась когда-то травме и видоизменилась, но Клеменс точно знал, что Маттиас не такой, в нем кроется достаточно много человечности. И вряд ли блондин оправдывал его, скорее наоборот с течением времени видел в нем эти плюсы. — Вы не перестаете меня удивлять. Который раз я уже сказал слово "прекрасно"? Рука Ханнигана легла поверх чужой, мурашки пробежались по телу, когда Маттиас коснулся его слишком близко, тело самостоятельно вздрогнуло, ощущая тепло человека, что ему нравился. В порыве такого необыкновенного для обоих момента, Маттиас, без тени сомнения, решительно начинает расстегивать рубашку. Его губы проходятся по шее Клеменса и останавливаются у самого уха. Шепотом томным, горячим: — Как насчет того, чтобы искупаться? Он отстраняется и продолжает раздеваться, точно зная, что юноша последует его примеру. Доктор замялся, но спустя непродолжительное время, когда уже увидел бледную спину в лунном свету, настолько заворожился, захотев дотронутся до нее руками, практически моментально сбросил с себя лишний груз одежды, направляясь к чистейшей воде. Клеменс стеснялся рассматривать тело сполна, поэтому часто опускал взгляд и глядел из-под ресниц, так хитро, будто Харальдссон — это самый запрет плод. А как говорится, он всегда сладок. — Если вода будет холодная, вы меня согреете? — Это скорее был больше провокационный вопрос, с нотками фривольности. В отличие от своего спутника Маттиас без стеснения смотрел на хорошо сложенную фигуру рядом с собой. Его тело было настолько желанное, что навязчивые мысли завладеть им, перерастали в одержимость. Мужчина шумно втягивает ночной воздух. Это и правда было тяжело. Но мучиться одному он не позволит. Маттиас смотрит на Клеменса с усмешкой, а после снимает белье, медленно направляясь к воде. — Без всякий сомнений, Клеменс. Этот взгляд сразил наповал, заставляя Клеменса насладиться моментом сильнее, чем когда он увидел пейзаж лесного озера. С недолгими колебаниями, парень следует примеру Господина, оставляя последнюю часть одежды возле берега и опускает ноги в воду по щиколотки. Снова по телу бежит электрический ток, вызывая бурную реакцию от слегка прохладной воды. Он идет вперед, за шатеном, погружая свое тело в кристальную воду. Остановившись, Клеменс подходит к Маттиасу, ощущая сильное сердцебиение. Зачем нужны слова, когда все буквально написано в серых глазах? Но это смущало и заставляло сомневаться, готов ли Ханниган на что-то большее? Момент был идеален как никогда, сейчас, когда они вдвоем и ничего не вправе помешать им, когда Клеменс так близко, что внизу живота постоянно сводит, а в пах неконтролируемо приливает кровь. Маттиас не хочет отпускать его. Только не сейчас. Его руки обхватывают бедра парня, он прижимает его к себе и долгожданно целует, держа в своих крепких объятьях. Мужчина получает новую порцию опьянения, губы словно самый лучший в мире виски, сладкие, терпкие и дурманят разум. Тяжелый вздох последовал за аккуратными, но очень желанными движениями губ, Клеменс трогает его спину, шею, затылок, будто сейчас Маттиас исчезнет и он не успеет исследовать его тело, познать все точки, что доставляют удовольствие. Парень медленно проходится подушечками пальцев по позвоночнику, а потом спускается кончиками фаланг по груди, задевая чувствительные соски, обводя ореолы, дальше — ниже, по торсу, касаясь ладонью паха. Ханниган раскрывает на секунду глаза, сквозь туман, он наблюдает за его эмоциями, слегка отстраняется, чтобы взглянуть на слегка припухшие губы от страстного и жадного поцелуя, понимая, Маттиас тоже не может совладать с собою. Возбуждение нарастало с каждым движением, беспощадно било в низ живота, заставляя томно вздыхать. Как давно он этого ждал. Словами не передать, лишь касаниями, хаотичными и такими ненасытными, пальцы сжимают податливого парня за ягодицы, его взгляд был прикован к лицу полным эйфории. — Ты прекрасен, Клеменс. Томные вздохи то и дело срываются с губ, Маттиас целует бледную шею, оставляя легкие укусы, как небольшое напоминание о том, как долго ему пришлось держать себя в руках. Мужчина вновь вовлекает Ханнигана в поцелуй, но уже более нежный, как и его последующее действие, фаланги пальца осторожно проникают в горячего юношу, Маттиас ожидает реакции, надеясь на полное согласие. Блондин сжимает плечо Господина, выдыхая ему на ухо, очень тихим, хриплым стоном, его тело невольно дергается, принимая чужие пальцы, это не было неожиданностью, но ощущение дискомфорта, как и всегда посетило Клеменса, правда за другими многочисленными чувствами он не стал акцентировать на этом внимание, чтобы насладиться пока медленными движениями. Ханниган целует Маттиаса в ключицу, слегка прикусывая выпирающую кость, оставив маленькую метку, говоря о том, что теперь Харальдссона он не отпустит никогда. Животом парень чувствует возбужденную плоть и не может оставить это без внимания, спускаясь рукой и касаясь головки члена, медленно и дразняще массируя, обводя пальцем венчик, спускается ладонью по всей длине, пока не ускоряясь, слушая вздохи одобрения действий. Тишина так сладко и постепенно наполнялась звуками удовольствия, словно горячая карамель, стекающая прямой непрерывной струйкой. Эти вздохи будоражили разум, вскружили голову и путали мысли. Сейчас для Господина никого не существовало в этом мире. — Bitte, roll weiter.** Движения внутри Клеменса стали увереннее и глубже, Маттиас в полном восторге от их синхронности, он невольно вспоминает как слаженно они играли на рояле и какое волшебство творят руки Ханнигана. Собственное возбуждение нарастает с каждой секундой, ощущая теплые пальцы на своем члене, Маттиас кусает любовника за нижнюю губу, двигая бедрами на встречу его движениям. Сжимать и оставлять едва заметные царапины уже получалось само собой, как будто, так и нужно, все, что делает Маттиас было в порядке вещей. Его ладонь свободной руки скользнула на щеку Клеменса, оглаживая. — Хочу услышать твои стоны. Юноша не упускал возможности касаться абсолютно всего органа, то ускоряясь, то снова замедляясь, ласкать мошонку, подниматься снова вверх. Думать о том, как шатену приятны движения, создаваемые Клеменсом. Ему очень нравилось слышать Маттиаса, видеть его мутные от наслаждения глаза, его некоторые части тела, освещенные луной вместо лампочки в помещении. Вода ласково обволакивала их двоих, делая ощущения еще острее. Тело и колени Клеменса дрожат, он сжимает пальцы на ногах, выполняя просьбу Господина, понимая, что их никто не услышит и не увидит, он бархатно стонет с каждым движением внутри себя. Даже мысли о том, что они сейчас делали немало будоражили, принося в голову эфемерное удовольствие, но через секунду оно снова появлялось, заставляя чуть ли не скулить и просить еще. — Аах... Матти... Когда фаланги касаются заветной точки, Ханниган издает слишком эротичный стон, сжимая до побеления костяшек плечо Харальдссона, он тяжело дышит, резко вздрагивая всем телом. — Мой Господин... — Клеменс, любовь моя... Его пальцы крепкой хваткой сходятся на затылке, светлые волосы струятся между, пока Маттиас пытается тянуть удовольствие до последнего. Его голос сводил сейчас с ума, в совокупности с ласками, мужчина готов поклясться, что до конца жизни будет вспоминать его руки и губы на своем теле. Постепенно пальцы заполняют Клеменса и движения его ускоряются, не причиняя дискомфорта, но ощутимо меняя суть, теперь в нем горела дикая страсть, подкрепленная любовью к парню в его руках. Он чувствует решительные движения по подрагивающему члену, вот-вот готовому излиться. Взгляды их снова встречаются, и Господин раскрывает губы в немом стоне, получая долгожданную разрядку. — Wunderschoen...** Клеменс слегка улыбается, практически в унисон изливаясь с Маттиасом . Он пытается дышать тише, ощущая бешеное сердцебиение. Капельки пота падали с висков, щеки горели, а губы были слегка покрасневшие от поцелуев и укусов. Парень обессиленно опускает голову на грудь Господина, обнимая его одной рукой. — Люблю тебя... Эти слова были сказаны в порыве и, возможно, Клеменс потом об этом может пожалеть. Хотя.. разве можно страдать о том, что твои чувства искренние и выходят наружу? Сверху слышится тихий смешок. Его пальцы убирают влажные волосы с лица, касаются подбородка и губы шатена оставляют на устах фельдшера краткий поцелуй. — Liebe dich. ***** Теперь Ханниган был бесповоротно влюблен, он не ощущал той самой борьбы, что преследовала его пару недель и от которой приходилось мучиться, винить себя во всех грехах и ненавидеть за то, что он полюбил чудовище. Но как чудовище могло оказаться принцем? Может, Клеменс дурак и закрывает глаза на все это? Но сердцу не прикажешь, и чтобы жить дальше спокойно, приходится это принять. Хочешь ты этого или нет. Они благополучно дошли до машины, всю дорогу держась за руку, Ханниган не хотел отпускать Маттиаса ни на минуту, это уже была потребность, как и в кислороде. Этот длинный коридор теперь был способом разлуки, но, к сожалению, нужно было расстаться на ночь, чтобы не вызывать сильных подозрений у других. Клеменс смущенно улыбается, касаясь уголка губ Господина: — Спасибо вам за вечер. Клеменса ждал ответный поцелуй, после которого с губ Маттиаса не сходила улыбка. — До завтра, прекрасных снов, Клеменс. Затаив дыхание, мужчина надеется, что остался не замеченным. Адольф прижимается лопатками к холодной стене, дожидаясь, пока фельдшер не покинет место, в котором, как минимум он, его не жаловал. — Всё-таки это из-за него Маттиас превратился в тряпку. Отлично. Мне же на руку. Все расходятся по своим комнатам, минуя последнюю спокойную ночь.