Треугольник №40

      Перед началом третьего тура Игры Сороковой впервые увидел, как убивают треугольника.

***

      — И сколько раз с ним связывались? — спросил Ведущий.       Перед ним, в его золоченом кабинете, полном треугольников, металла и зеркал, стояли офицер и менеджер высшего звена.       — Пока что только один, сэр, — ответил менеджер.       Маска ведущего не выдавала его лица, но голос звучал резко, зло.       — Какие меры были предприняты?       — Мы просмотрели все связанные с ним записи на камерах с начала набора солдат и провели жесткий допрос среди персонала кухни, — Уверенно ответил офицер, — Никто ничего не знал.       — Но записка была в хлебе? В рационе треугольников?       — Так точно, сэр.       — Значит ищите лучше. Опросите снова.       Руки Ведущего были сжаты в кулаки.       — Так точно, сэр.       — Свободны.       Ведущий задумался.       Речь шла о том, что одного солдата из его личной стражи подкупил кто-то из VIP-гостей, чтобы тот убил ведущего. Зачем? Неясно. Может быть, кто-то сам хотел им стать. А может быть, чтобы поразвлечься. Самым досадным было то, что план бы сработал. В маленький целлофановый пакет вместе с запиской, на которой была написана сумма с шестью нулями, был чип. Чип его маски. Производителя чипов, подрядчика из Китая, знали несколько гостей. Может быть, они подкупили и его. Идеальный план. Войти и убить. Вот и вся работа. Но случай, только глупый и странный случай помешал этому случиться. Какой-то там солдат и какой-то там поваренок что-то там сделали. Это не имеет значения.

***

За 32 часа до этого

      На подходе к сороковой двери, с замиранием сердца, Двадцатый чуть задрал рукава формы. Выше к локтю. Как он и надеялся, Сороковой обхватил его выше запястья, и кожу обожгло. Треугольник тоже замер, а потом погладил большим пальцем обнаженное начало предплечья.       — Этого делать нельзя, — сказал он быстро и тихо.       — Почему, — спросил Двадцатый.       — Если меня еще раз вызовут убить тебя, я не смогу, — ответил Сороковой.       Совершенно растерявшийся Двадцатый услышал шаги позади и попытался как можно спокойнее убрать руку, повернуться к тележке к подносами и пойти дальше.       — Что значит: «еще раз убить тебя»? Что он имел ввиду? — с совершенно стеклянными глазами Двадцатый помешивал кашу.       — Вот он мужчина-загадка, конечно... — не без иронии сказал Два-Три.       — Помнишь, он убил того вора? Сто шестого или как его...       — Ну да. Думаешь, его тестировали? Ты ведь знаешь, что ваши булочки-переулочки давно на радарах?       Двадцатый вздрогнул и перевел на товарища ошеломленный взгляд.       — Что?       — Я узнал у одной руки, что о тебе говорили солдаты. В душе. Мол, им бы тоже не помешало булочки получать. Эй, Два-Ноль, ты чего? — тот только заметил состояние друга. — Ты же сам понимаешь, что не запрещено, значит разрешено. Офицеры пошутили над ним, не иначе. Ничего страшного. Ты сам говорил, тут все – сплошная игра.

***

      Сороковой твердо решил, что пора с этим заканчивать. Немедленно. От одной мысли, что его привязанность к Двадцатому помешает ему выстрелить в следующий раз, если снова будет этот тест, у него пробегали мурашки по телу. Убьют не задумываясь. Не выстрелил — перестал выполнять свою работу. Его работа — убивать не задумываясь. Вот и его убьют. Не задумываясь. Черт! Это должен быть последний раз.       И вот, когда поднос снова опустился на дверцу, Сороковой его случайно перевернул, чтобы было время тихо поговорить.       — Если больше не будем, от меня отвяжутся. Мне обещали повышение.       Он собирал еду по полу и впервые смотрел так долго на маску двадцатого. Черная маска с круглыми прорезями. Складная, на ремнях. Капюшон. Ничего более. Никаких отличий.       — Я не могу, я не хочу, — беспомощно пролепетал Двадцатый.       — Придется. — Сороковой поднялся с собранным подносом.       — Я принесу тебе новый, — тихо сказал Двадцатый.       — Принеси, — тихо ответил Сороковой.       Двадцатый ушел. Сороковой не удержался и обернулся на камеру. Черт. Нахрена? Только внимание привлекать. Он опустился на стул и умыл лицо. На душе было тяжело. Двадцатый напоминал ему ребенка. Запястья были тонкими, с парой шрамов от ожогов. Интересно, как долго он здесь работает? Какой год?       — Не знаю, что ты себе думаешь, — быстро говорил, захлебываясь, вернувшийся Двадцатый, — но стреляй, если придется, понял? Я ничем не лучше тех, кого пачками носят гробовщики. Или тебе тах не жалко? У них семьи. У них любимые люди. Тебе плевать. Ты убил отца, убил сестру, убил его сына.       Кажется, тот заготовил эту речь.       — Я ничем не лучше их.       Заткнись, — рыкнул Сороковой, забирая поднос. — Ты ничего не знаешь.       — Я все слышал.       Сороковой резко захлопнул дверцу окна и выдохнул. Черт.       И вот тогда-то он нашел пакетик в булке хлеба. Само собой, он не раскрывал его, но смело покинул комнату. Он не сомневался в своем решении. И его только похвалили за это, потому что дело, как оказалось, не терпело отлагательств. Двадцатого допросили уже полчаса спустя, и тот сразу сказал, какому номеру полагался принесенный ужин. Все это время, в полном обмундировании, Сороковой сопровождал своего менеджера, пока тот шел к главному офицеру. Не замечая солдата, вдвоем они сошлись на том, что пока поднимать тревогу виду было опасно, они решили сообщить о произошедшем только Ведущему, чтобы дать себе лишние сутки на расследование. Сорокового отпустили с приказом никому ничего не говорить.

***

      Он впервые увидел, как убивают треугольника.       На построении, прямо на плац вышел Ведущий в сопровождении своего патруля. А потом вдруг развернулся к патрулю и скомандовал:       — Девятый, оружие на пол. К стене.       Один из солдат стал оборачиваться в растерянности, но никто ничего не говорил, и даже не понимал. Он медленно стал идти через добрую половину игрального зала. Встав на фоне лютиков и повернувшись к присутствующим лицом, он замер.       — Снять маску, — спокойно приказал Ведущий.       Кажется, только сейчас Девятый понял, что к чему. Сжав руки в кулак и опустив голову, он постоял так несколько секунд, а потом снял капюшон и стал медленно расстегивать ремни. Маска упала на свежестеленый газон.       — Руки за голову.       Подняв злобное лицо с глазами, полными ненависти, солдат повиновался. Но эта ненависть длилась недолго.       — Огонь.       Изрешеченное автоматами тело съехало по стене, оставляя густой кровавый след. Солдата сложило, как куклу в розовом. Рука, нога голова — все тело грузно лежало в неестественной позе. Одно дело видеть такими игроков, а другое дело — своего. Сорокового пробрало, как и других солдат, но он не успел опомниться, как прозвучало его имя.       — Сороковой, — его позвал сам Ведущий, оглядывая строй.       Он сделал шаг вперед.       — Займи его место.       Сороковой повиновался, и с плаца он уходил уже в составе сопровождения Ведущего.