Треугольник №40

      На Игру Сороковой больше не выходил. Ему выдали специальный датчик (чтобы подать знак тревоги остальным, в случае чрезвычайных обстоятельств) и наушник-рацию, чтобы он слышал голос Ведущего при вызове. Время от времени тот вызывал их: чтобы лично сделать обход, решить проблему среди игроков или, для показательного примера, убить пятерых сотрудников отряда рук за то, что мыли не слишком-то интенсивно — от менеджеров поступили жалобы.       Каждый день, от подъема и до отбоя, и даже после отбоя, Сороковой крутил в голове способы преодолеть стену между ним и Двадцатым. Он даже не думал о том, что делать после. Кажется, само наличие этой глупой невозможности бесила его. Или, может быть, дело было в том, что Двадцатый совсем поник и очень быстро убирал руки, ставя ему поднос. Будто он жег его.       Сороковой, впрочем, не собирался сдаваться.       — Как вы печете булочки для солдат? Именно тесто. Как вы его готовите?       Изумленный Двадцатый сказал ответ даже не понизив голос.       — Мы сыпем в казан муку, яичный порошок, отруби, разрыхлитель, заливаем кипятком и огромная машина мешает тесто до готовности.       — Лепите руками?       — Сороковой... я скучаю по тебе... — послышался вздрагивающий и слабый голос Двадцатого.       — Руками?       — Сороковой...       — Руками?       — Да...       Больше они не разговаривали.

***

      Подойдя однажды к менеджеру, Сороковой приложил руку к виску. Тот уже не без интереса сказал:       — Разрешаю.       — Я думаю, что девятый был банником, а не киллером.       Оба знали, что такое банник. Это щеточка на длинном стержне, служащая для очистки от нагара и смазки канала ствола автомата или артиллерийского оружия.       Менеджер понизил голос и отвел Сорокового в сторону.       — Тихо. И оставь эту работу нам, хватит с тебя геройств. Да и в каком смысле – банник? Он должен был прочистить дуло настоящему киллеру? Красивая метафора но...       — Выслушайте мою теорию хотя бы, — упрямо настоял Сороковой.       Человек за маской квадрата, казалось, тихо вздохнул, прикрыв глаза.       — Слушаю.       — Я считаю, что вы неправильно сделали, что следили за солдатом, — сказал Сороковой. — Вы должны были следить за булочкой.       — Мы проверили это, — с раздражением сказал менеджер. — Наши повара чисты. Мы допрашивали три раза. У тебя есть шанс сказать еще одно предложение и ты вернешься в строй.       Сороковой помедлил.       — Булочка начинается с муки. Пакет был термостойким. Значит, его упаковали в муку, а повара не заметили его, так как готовят тесто в больших казанах, а лепят хоть и руками, но в больших количествах. Да и заметили бы — не важно. Найди кто-нибудь эту записку прежде меня, все так и вело бы вникуда. Девятый был убит ни за что. За несчастливую булочку.       — Откуда ты знаешь про кухню? — спросил менеджер.       Сороковой промолчал. Его поняли.       — Хорошо, Сороковой. Мысль толковая. Мы попробуем взяться за эту линию тоже.       — Тоже? У вас уже есть...       — Хватит. Ведущий ведет свое расследование.       Сороковой отдал честь и вернулся в строй с улыбкой. ***       — Итак, он сказал, банник? — спросил Ведущий, поигрывая хрустальным стаканом виски под джаз, доносящийся из кукольной установки.       — Так точно, сэр.       Они с офицером снова стояли у него в кабинете, пока тот смотрел на огромный монитор. Менеджеру было стыдно, но пришлось делиться мыслью Сорокового с начальством. Не утаивать же информацию. И не присваивать же себе такие рискованные теории.       — Хорошо сказал, — медленно произнес Ведущий. — Поэтично.       Воцарилось долгое молчание. На мониторе происходила огромная драка между игроками, трансляция шла в режиме mute.       — Больше он ничего не сказал? — спросил Ведущий.       — Нет, сэр.       — Приведите его сюда.       Пока Сороковой поднимался в лифте вместе с руководством, он снова напряженно думал. Как не упасть в грязь лицом? Но его мысли разбежались от зеркального коридора и люстр. Он был поражен роскошью, которая резала глаз после собственной камеры.       — Рассказывай, — Ведущий, встав и отложив виски, развернулся к нему. — Что еще у тебя на уме? Видел ли ты что-то подобное? В тюрьме, на войне, в жизни?       — Конечно нет, сэр, — честно ответил Сороковой. — Но я знаю, что если бы это была реальная записка, она бы содержала информацию о способе побега. Иначе зачем все эти деньги, если тебя вычислят по камерам молниеносно? А если договаривались заранее, то почему там сумма?       — Здесь камер нет.       — Но есть у лифта.       Ведущий усмехнулся.       — Продолжай.       — Значит записка может быть просто издевкой. Или дымовой шашкой.       Ведущий направился к бару.       — Хочешь выпить?       — Нет, сэр.       — Хорошо. Теперь скажи мне, если я вычислю поставщика муки, на что я выйду?       — Ни на что, это может быть любой член организации, от директора до упаковщика.       — А если я смогу найти упаковщика?       — При всем уважении, сэр, не сможете. Он там, скорее всего, больше не работает. Особенно, если команда поступила сверху.       — Тогда все-таки искать сверху?       — Если искать сверху, то надо искать еще выше.       — Что я и делаю, — спокойно сказал Ведущий. — Как видишь, ты уперся в тот же потолок, что и я. Можешь идти.       — Постойте сэр, — Сороковой решил уцепиться за один единственный шанс, — что, если отправитель конверта не рассчитывал на то, что вы не испугаетесь?       Вопрос повис воздухе.       — В каком смысле?       — В прямом, сэр. Он решил что вы можете струсить.       Ведущий склонил голову набок.       — Продолжай.       — Значит, он знает пути отступления и поджидал вас где-то там, где действительно можно совершить покушение.       — Значит, это все-таки не шутка?       — Да.       — Но пути знают только VIP-гости. Тот же тупик. Что-то еще?       Сорокового осенило в стрессовой ситуации. Второе дыхание.       — А VIP-прислуга? Уборщики, официанты?       Ведущий замер. Казалось, он очень-очень быстро думает. Быстро, как счетчик пересчитывает купюры.       — Ты сам до всего этого додумался?       — Я могу продолжить думать, сэр.       — Это помешает тебе выполнять свои обязанности? — иронично усмехнулся Ведущий.       — Никак нет, сэр.       — Можешь идти. Держи меня в курсе... своих мыслей. ***

Два года назад

      — ... присуждается тринадцать лет колонии строгого режима.       И с этими словами его взяли под руки и поволокли в СИЗО, где он два месяца дожидался транспортировки в колонию. Там, однажды, разговорившись с каким-то скользким типком, которого привлеки уже в третий раз не то за наркотики, не то за вооруженный грабеж, Сороковой все-таки рассказал свою историю, хотя дал себе слово не распространяться об этой грязи никогда. Но повсюду царила сплошная грязь, и он сам был ее частью. Наверное поэтому у него развязался язык. Тем более, что типок обещал ему сигаретку.       «Моя мать умерла от рака легких еще когда мне было пять...»       Слово за слово, Сороковой рассказал о том, как его воспитывала старшая сестра, добрая и умная, хоть и очень печальная девочка девяти лет. Она быстро взрослела от навалившейся на нее ответственности. Сороковой никогда не видел ее подруг или парней. Она всегда говорила о продуктах, которые нужно купить, о вещах на зиму или на лето, об обедах, ужинах, уроках. Когда Сороковому исполнилось восемнадцать и он поступил в университет, сестра забеременела. Он был в ярости, пытался найти бросившего ее парня, но отец его утихомирил, убедив, что они вместе вполне в состоянии вырастить ребенка, и что он будет прекрасным дедушкой, а сестра — изумительной мамой. После университета Сороковой отправился в армию. Там его направили на фронт. Первого человека он убил в 23 года. А дальше — еще тьму. Он умел складывать и раскладывать Калашникова по винтикам. Умел бросать гранаты, лепить взрывчатку из «пластилина». Но его демобилизовали раньше срока. Он получил травму — разрыв барабанной перепонки. Та затянулась через год, но на тот момент это было тяжелым увечьем, болезненным и затрудняющим. Ведь как только солдат перестает выполнять свои функции... В общем, он вернулся домой слишком рано. Тогда-то он и застал их. Сестра была беременна вторым ребенком, но это не мешало им заниматься сексом. Им с отцом. В люльке спала пятилетняя девочка. Его сестра. И его племянница. — А дальше? — спросил его собеседник, протягивая сигарету. — А дальше я убил их обоих. — И девочку? — Нет, девочку отдал в систему опеки. Не хочу ни знать ее, ни слышать о ней. — Я так понимаю, дочь... — Да, дочь была в животе моей сестры. Достали мертвую. Два месяца до родов. Они посидели молча. — Мда.