petrichor

      TW! Fingering, shibari (намеки)

***

      Не сказать, что Т/И была экстремалом, жаждущим адреналина, как наркоман дозы. Нет, вовсе нет, даже, наверное, с точностью да наоборот — спокойной, предпочитающей посидеть дома и почитать книгу, нежели влезать во всякого рода неприятности, как это обычно любили делать ее друзья… Звезд на небе не хватит, чтобы сосчитать, сколько раз они вваливались к девушке домой после очередного мордобоя с просьбой обработать раны. Т/И лишь вздыхала на это и просила их пройти в гостиную.       Но в этот раз что-то явно пошло не так. Такеоми пришел к ней один, глубоко за полночь, без ставшего уже таким привычным сопровождения в лице «Черных Драконов», со все неизменной просьбой. Пока Т/И подготавливала все необходимое, она увидела валяющийся на полу пояс, явно спертый из шкафа наглой пушистой мордой по имени Дождик. Акаши уже расположился на диване, и она не хотела оставлять его одного, ибо выглядел он так себе, потому нашла временное пристанище этой вещице, повязав на манер бус у себя на шее. Присела на край кофейного столика прямо перед его лицом, взяв в руки неизменные пинцет и кусочек ваты, смоченный в перекиси.       И лишь где-то к концу процесса, заклеивая все царапины и раны пластырями, она поняла одну вещь — обычно неразговорчивый мужчина сегодня, казалось, вообще решил поставить рекорд по количеству несказанных слов, ограничившись кратким «Здравствуй, Т/И, мне нужна твоя помощь».       — Что случилось, Такеоми? — решила начать она, разрушая тишину, что наполняла помещение до этого. — Сегодня ты еще более задумчивый, чем обычно.       Вопрос остался без ответа, и тогда Т/И решила заглянуть ему в глаза, но неожиданно для себя обнаружила, что они прикованы к одной точке — ее шее. Девушке стало не по себе.       — Такеоми? — переспросила она, аккуратно кладя руку на его щеку.       — М? Да, Т/И, ты что-то спрашивала? — Взгляд его был направлен прямо в душу ее глаза.       — Я говорю, ты сегодня еще более задумчивый, чем обычно. Что-то случилось?       — Да нет. Все в норме, — ответил он после небольшой паузы.       Почему-то Т/И этот ответ показался слегка неубедительным. Если уж быть совсем откровенной — ни капельки не убедительным. Но лезть к нему в таком состоянии она не хотела — личные границы и все такое.       — Как скажешь, я уже закончила. — Девушка начала собирать всевозможные медицинские штуковины обратно в аптечку, окровавленные салфетки — в мусорку, а свои мысли — в кучу.       — Хэй, Т/И, — вдруг заговорил он, накидывая байкерскую куртку на плечи, — прости, я не хотел показаться грубым. Просто день тяжелый.       — Все хорошо, я понимаю. — Она повернулась к нему корпусом, и… и опять Акаши пялился на ее шею, там что, медом, что ли, намазано?       — А может, и намазано, — сказал мужчина, сузив глаза и начав подходить ближе.       Твою мать, она сказала это вслух.       Т/И от неожиданности осталась стоять на одном месте, следя за его движениями, словно в слоу-мо*.       Вот он подходит к ней, прижимает ее к стене, а руками тянется к поясу, чуть сильнее затягивая его вокруг шеи, пропуская концы вниз. Делает обвивку по груди, прямо по соскам, что заставляет вздрогнуть; проводит ее низом, оборачивает вокруг и затягивает каким-то мудреным узлом на спине, все время неотрывно наблюдая за процессом и реакцией самой Т/И на его действия. Когда же концы пояса выскользнули у него из рук, он обхватил ладонями лицо девушки и поцеловал ее со всей нежностью, на которую только был способен.       Будь то обычный день, она бы оттолкнула его от себя, покраснела, засмущалась и ей было бы жуть как неловко… Но, видимо, сегодня — ее личный ретроградный Меркурий.       Она не дала ему отстраниться, целуя жестче, впиваясь в его губы, покусывая, оттягивая, облизывая, словно дорвалась до чего-то запретного. Такеоми сначала опешил от такого напора, ведь думал, что она после подобных действий и видеть его не захочет…       А тут двух зайцев одним выстрелом — и в чувствах, считай, признался, которые хранил более года, и покормил внутренних демонов, которые не давали ему спокойно жить примерно столько же.       Мысли о Т/И, обвитой красной веревкой, обездвиженной, на коленях перед ним, вызывали у организма неоднозначную реакцию — его бросало то в жар, то в холод, руки начинали трястись, а член в штанах наливался тяжестью.       По первости он, конечно, пытался отрицать эти чувства, потому что, знаете, как-то неудобно драться со стояком. А спустя всего полгода уже привык просыпаться и засыпать с этими мыслями.       И вот она в его власти — целуется лучше, чем он мог бы представить себе в своих самых смелых фантазиях, прижимается, словно боится, что он сейчас уйдет или оттолкнет ее. Акаши бы даже с приставленным к виску пистолетом не выпустил девушку из своих рук.       Подхватывает под бедра, вжимая ее сильнее в стену, а себя — в нее. И Т/И чувствует, как налитый кровью член трется о ткань домашних спортивок, и, о черт бы тебя драл, это так охуенно, что с губ слетает гортанный стон.       А мужчине больше ничего и не нужно, этого немого согласия достаточно для того, чтобы повалить ее на диван, подмять под себя и вжаться еще сильнее, хотя, казалось, куда еще-то.       Продолжая целовать, запускает руку под футболку, очерчивая контуры ее тела, а потом скользит ниже, отодвигая ткань трусиков и, блять, осознавая, что она настолько мокрая, что нижнее белье можно выжимать. Хотя и сам он сейчас не в лучшем состоянии — вставший член неприятно упирается в ткань штанов, но ее удовольствие для него стоит на первом месте.       Пояс немного давит на шею и грудь, не давая возможности набрать больше воздуха в легкие. Т/И впивается своими ногтями в его плечи, соскальзывая на руки, когда он слегка проводит фалангами по половым губам, собирая смазку, растирает и, приставив пальцы ко входу, снова смотрит в глаза, молча спрашивая разрешения.       И она кивает. Кивает, ощущая, как входят сразу два пальца, так правильно растягивая до конца, до упора, и двигаются тоже правильно, будто созданы были именно для нее; надавливают, а большой палец массирует клитор. Т/И постанывает, пытаясь насадиться на них глубже, и это срывает у Акаши последние тормоза — он добавляет еще один, почти сразу же начиная сильнее трахать ее пальцами. И, о боже, наблюдает божественную картину, отпечатывающуюся у него на подкорке сознания, — девушка из его снов лежит перед ним, ее грудь обвита поясом на манер шибари — наверняка он натер соски, создавая дополнительную стимуляцию, — и ее искаженное от оргазма лицо, ее голос, который в этот момент буквально срывается на хрип.       И Акаши кончает следом, даже, блять, не притронувшись к себе.       Переводит дыхание и первым делом развязывает импровизированное шибари, давая ей вздохнуть полной грудью, целуя ее лицо, губы, шею — да все, что видит, выражая этим свои чувства.       Т/И старается, честно старается отвечать ему, но глаза все сильнее закрываются, и девушка постепенно засыпает. Акаши, обтерши ее полотенцем, относит в комнату, кладет на кровать и укрывает одеялом. А после, немного подумав, посылает все дела и заботы куда подальше, раздевается и ложится рядом с ней, обнимая, прижимаясь, чувствуя, как она прерывисто дышит ему в ключицу, ощущая буквально щенячий восторг.       Да, утром их ждет долгий разговор и разбор полетов… Но потом не менее страстный секс в душе.       А сама Т/И никогда и не узнает о том, что Такеоми по старой дружбе попросил под недоуменный взгляд Бенкея и хитрый — Шиничиро Вакасу оставить на нем пару-тройку ссадин и синяков.