petrichor

      Казалось, ночью люди даже говорят по-другому, их голоса меняются, мысли становятся более философскими, прикосновения более нежными, а чувства — искренними.       Вы не упускали ни секунды этого чарующего времени.       По приходе домой огромный, крепкий, сильный мужчина, одним ударом сметающий врагов со своего пути, превращался в полную его противоположность.       И была тому причина. Почти на две головы ниже его, маленькая и хрупкая, одним своим видом заставляющая хотеть ее оберегать. Да и чего уж греха таить — просто хотеть.       Сжать тебя почти до хруста костей по возвращении домой — своеобразный ритуал, приносящий его душе пусть и временное, но успокоение.       Обычно вы следовали на кухню, туда, где аптечка ближе. И после того как ты, сидя у него на ногах, обрабатывала и обязательно (без этого никак) расцеловывала каждую царапинку, он, разместив свои огромные ладони на твоих бедрах, притягивал тебя ближе, буквально вжимая в свое тело, давая почувствовать, какой он твердый, и запускал руки под резинку домашних штанов, поглаживая тебя прямо через ткань трусиков, одновременно сминая твои губы в поцелуе и лишая кислорода.       О боже, как же он целовался… вкладывая всю нежность, все чувства, все эмоции, заставляя задыхаться и уже течь лишь от такого простого действия. Это льстило. Кому в большей степени, тебе или ему — непонятно.       А как он подхватывал тебя на руки, а ты протестующе мычала, потому что трение, такое нужное, исчезало? В такие моменты ты могла укусить за шею, оставляя след, привлекая внимание к маленькой проблеме, причиной которой стал Араши.       Но самым любимым моментом для себя считала, когда Кейзо, вдоволь наигравшись с твоей киской, доводя тебя до грани, когда…       «Еще чуть-чуть, милый… боже, нет-нет-нет, не останавливайся…»       …Тебе не хватало буквально немного, чтобы получить такую желанную разрядку, вытаскивал из тебя пальцы, поднося ко рту и заставляя вылизать свою руку, рычал на ушко…       «...Какая же ты у меня охуенная, боже, блять, гх…»       …И заменял их своим членом.       Он был толстым, и сколько бы мужчина тебя ни подготавливал — этого было всегда недостаточно. Ты чувствовала, как великолепно растягивались стеночки, то натяжение, когда он входил до упора, его тяжелые яйца, которые, стоило ему начать двигаться, ударялись о тебя каждый раз.       Он никогда не брал слишком быстрый темп, боясь сделать больно или, не дай боже, навредить твоему здоровью, но в те моменты, когда ты обхватывала ладонями его лицо, соприкасаясь лбами, и шептала на ушко…       «...Пожалуйста, Кей, я хочу большего, пожалуйста, господи, мне так надо, я так хочу, дай мне, умоляю…»       …Он не мог трезво мыслить. Мужчина начинал жестче вдалбливаться в тебя, и единственное, что оставалось в его голове в такие моменты, — твой шепот, твой скулеж, твои стоны удовольствия. Для него ценнее этого ничего нет. Потому что именно так он понимал, что делает тебе приятно, и никакие слова не нужны.       То, как его член доставал до всех нужных точек, то, как он рычал и кусал твою шею, словно дикий изголодавшийся зверь, оставляя багровые, болезненные, наливающиеся кровью отметины, то, как, обхватывая тебя своими огромными ладонями, старался вжаться сильнее, — все это доводило до края слишком быстро.       Чувство, как ты сжимала его внутри, и самого мужчину подталкивало к оргазму. Араши заводил тот факт, что именно с ним ты кончала, срывая голос, твои глаза закатывались, а по подбородку соблазнительно стекала ниточка слюны, пока ты, запрокинув голову, пережидала дрожь оргазма. Что именно он доводил тебя до состояния, когда ты готова молить, лишь бы он сказал заветное «кончай, малышка».       Да, определенно, ночь — ваше любимое время суток.