Квашки на Пушке, Дракула!

— Не понимаю я кое-что о зомби. Что с ними происходит, когда они не могут поживиться человечинкой? Умирают с голоду? Так они уже мертвые. — Ты ему отвечай. Я вчера час потратил на то, чтобы ответить на вопрос: «Как вампиры бреются, если они не отражаются в зеркале». — Заботящиеся о внешности вампиры встречаются по двое и бреют друг друга. Что уж тут объяснять? © Человечность — большая слабость вампира. Независимо от того, как легко её выключить, она пытается бороться, чтобы вернуться назад. И иногда я позволяю это. © — А что будет, если оборотня посадить в ракету и отправить на Луну? Оказавшись в вечном полнолунии он всегда будет волком? — Как дети малые. Оборотня превращает не свет полной Луны, а свет полной Луны, прошедший через атмосферу Земли. Так как на Луне нет атмосферы, оборотень будет человеком. — Эх, такой сюжет для фэнтези накрылся. © Звонкое постукивание каблуков гулким эхом отбивалось от холодных черных стен чужого поместья. Эмир с каждым шагом чувствовал свое приближение к Рустаму и слепую ярость, обволакивающую его с головы до пяток. Черный тонкий плащ развевался у его голени, голый затылок скрывался за накрахмаленной тканью прямо стоящего воротника, защищавшего от дождя и холода. Спасал не сильно, Эмир промок до последней нитки, и морозь ледяного замка заставила воду на его лице и пальцах покрыться бело-синей корочкой инея. Но ему было все равно. Он сжимал в пальцах холодные волосы отрубленной головы, волоча ее за собой. За ним искрился неровный след черной мутной жидкости. Даже подошва его лакированных ботинок, казалось, была насквозь пропитана мерзкой человеческой кровью. Раньше его сердце билось. Впрочем, как и у дамочки, чью волосню он держал в кулаке. Железные решетчатые двери отворились перед ним. Они не могли не отвориться. Рустам уже знал, что он тут — ни один вампир не сможет зайти туда, куда бы его не впустили. Мерзкое василисковое отродье дышало стенами своего змеиного гнезда и смотрело через его окна. Рустам развалился на своем троне в конце длинного темного зала, как король. Лучше бы змеюка продолжал тусоваться в Драньем Фьорде — постоянное общество Тамби пошло бы на пользу рустамовской стремительно убывающей адекватности. Выкинутая Эмиром башка покатилась к нему с такой силой, что упала прямо под ноги, окончательно размазав все оставшиеся в ней мозги по напольному камню. Змей в своей дыре, конечно, никогда не убирался, так что Эмиру было забавно и приятно думать, что отрубленная им же голова еще долго проваляется под ногами, напоминая о случившемся в этот день, пока окончательно не сгниет, или пока ее не растащат крысы. — Встречай гостей, сукин сын, — хрипло проговорил Эмир себе под нос. Такие существа, как они, услышат все, будь между ними хоть пять, хоть пятьсот метров. Руст изобразил самое натуральное удивление, которое только мог. Кашоков рассмеялся. — Посылаешь ко мне шлюх, Руст? Мелочная ты грымза, обмудень. Мы не трахались с сотню лет, а ты все такая же гадюка, какой я тебя и запомнил, — Эмир смачно сплюнул привкус табака на языке. — Что я? У тебя очень плохое обо мне мнение, — Рустам погрустнел, но искренне ликовал. Конечно, ему льстило, что сам граф пришел к нему сквозь грозу и град; не отправил голову по почте, даже не послал никого из своих упырских слуг. Пришел сам! Хоть подарок и не принял… — Сильно хорошее. Я видел от тебя и похуже, — Эмир, до этого остановившийся у самого входа, возобновил шаг по красному грязному ковру, прямо к креслу Рептилоида. Между обветренных белых губ блеснул розовый раздвоенный язык. В глаза Ящерке смотреть никак было нельзя, Эмир это знал. В прошлый раз, когда он по привычке заглянул в черные вертикальные зрачки, пришел в себя, только когда его уже грязно нагибали раком на этом самом кресле. Для вампира такое недопустимо. Больше он таких ошибок не совершал и, скорее всего, никогда не совершит. А уберечь себя можно было только путем «никогданевстречайсясРустамом». Спасает одно — ебаное ползучее в жизни не выходило из своего мусорного бака, который оно зовет домом. — Что ты видел? — спросил Рус. Он встал со своего места и даже сошел вниз на несколько ступенек, неотрывно глядя на Графа. Кашоков достал из внутреннего кармана плаща золотоватую кристальную мензурку с деревянной пробкой, и тут же снял ее. Изумрудные светящиеся капли одна за другой стали капать прямо на потолок, игнорируя все законы физики, пока мензурка не опустела. Яд Василиска. Свежий, только-только выцеженный из вампирской крови. Видать, сначала попался в эту ловушку. Потом спохватился. Выцедил из себя яд, пока тот не начал действовать, и в итоге не оказался голодным и холодным. — Мир, ну чего ты? — «Эмир.» — перебили его, но Рустам не обратил внимания, только продолжил. — Я же это, ничего плохого, еще и всегда на меня думаешь, — во второй раз его перебило каменное выражение лица а-ля «ты думаешь, я тупой?». — Ладно! В этот раз это я! Ты всегда приходишь ко мне с плохим? А хорошее? — Когда ты наслал на мои земли кучу оборотней? — Да! То есть нет! Это не я, почему это должен был быть я? — Они все были русскими волколаками и все двести штук клялись, что это ты им рассказал, что я не против их приютить. Это явно не твой почерк! — съязвил Кашоков, Руст цокнул языком и, скорее всего, закатил глаза. — Кстати, они до сих пор у меня гавкают, только теперь их четыреста. Жду, пока ты их заберешь. — А крысы и змеи? Ты до сих пор их мне по почте шлешь. Я тут причем? — Ты про ту ситуацию, когда ты их выгнал из своей помойки и отправил ко мне? Крыса и змея тут только ты, а у меня до сих пор гадюки в подвале, хотя я их тебе коробками отсылаю. — А ты не обзывайся! Они же тебе не мешают. — Мешают, Рустам. Ты уже заканчивай с этим детским садом. Еще один насланный на меня рой пчел, еще одна мертвая русалка в озере, еще одна, ебена мать, зубная фея на чердаке, и от твоей помойки не останется следа. Я уже не говорю про эту, прости господи, проститутку, напичканную ядом, у меня в кровати. Слишком много вопросов у меня к тому, где ты ее достал, как ты ее ко мне отправил, и есть ли у тебя мозги. — Мир, пожалуйст- — Эмир, Рустам. Мы давно уже никто друг другу, это пора запомнить. Руст от такой наглости подскочил и, в рекордные сроки, доступные василискам, сократил между ними расстояние. — Не смей так говорить! Я просто! Просто! — не нашел подходящих слов и продолжил, — Цветы тебе не нравились, золота тебе не надо, ни титула, ни денег. Внимание твое никак не зацепить. Что мне еще делать? Ходишь и смотришь на всех свысока! — горло Руста так запершило, когда от злости ядовитые железы начали гореть, что голос стал совсем хриплым и рычащим. Его рука, наоборот, нежно накрыла щеку Эмира горячими пальцами. Эмир не мог не согласиться, что теплое дыхание Ящера, долетавшее до его губ согревающим паром, было ему чертовски приятно. Пальцы поскользили вниз по шее, пробираясь фалангами под плащ, на ключицы и ниже — Я обещаю тебе все, Мир, только пожалуйста, — голос задрожал не то от напряжения, не то от смены настроения. Рептилоид зазвучал совсем жалобно, даже сердце Эмира как-то сжалось… — Только давай помиримся. — …но он на это не поведется. Смахнул белой ледяной рукой чужую ладонь со своей груди. — У тебя помешательство, Руст, — Эмир зло улыбнулся, — Найди себе психиатра, попробуй самопознание, аффирмации всякие, посмотри Степанову, — Кашоков впервые в жизни произносил такие слова, услышанные впервые за последние дни от человека из Москвы. Он сам не до конца осознавал их значение, но главное, что их не знал Рустам. — Кого? — Рептилоид непонимающее приблизился еще, ниже, сталкиваясь лбами. В один момент он выглядел таким отчаянным, когда искренне наслаждался секундой близости, даже закрыв глаза. Он всегда так делал, когда они были рядом. Он выглядел сумасшедшим, но таким отвратительно живым. И говорил отвратительные клишированные вещи из женских бульварных романов. Рустам был отличным другом и любовником, но уже как столетие Эмир признал, что любви он никогда не ощущал. Зато ощущал себя обмуднем, когда в очередной раз разбивал Русту его змеиное сердце. Они познакомились еще тогда, когда Эмира только-только обратили, в самом конце восемнадцатого столетия. Столько помощи, сколько Руст тогда отдал Кашокову, казалось, не могла отдать ни одна живая душа. Это послужило началом крепкой дружбы длиною в двести лет, пока Рептилоид в придачу не отдал ему свое сердце. — И проведи себе интернет, — блеснул напоследок клыками Эмир, разрывая их контакт, аккуратно отодвинув василиска от себя. Тот потянулся за рукой, толкнувшей его в грудь, но вампир сразу убрал ее в карман черного плаща, — И знаешь, что? Это было последнее предупреждение. Я не хочу больше тебя видеть, ты не понимаешь? Я думал сначала, что нашу дружбу можно спасти, но спасать уже нечего. Самая неприятная тишина — там, где молчит много людей. Молчать Эмир мог очень выразительно, очень понятно и очень страшно. Глаза Рустама расширились и сузились в один момент. Кашоков развернулся. Поворачиваться было страшно, но он не показывал этого — Рептилоид мог вцепиться в него и убить прямо там. Спасала безграничная помешанность Рустама на Эмире. Он промаршировал обратно к выходу. Эмир пожалел о своих словах, как обычно жалеют люди после принятия важного решения, когда не знают, чем оно обернется. — Это твой человечишка, да? Твоя ходячая русская кормушка! Да он тебя- — пронеслось ему в след, и Кашоков с грохотом закрыл железные решетчатые двери зала за собой, не оборачиваясь. Только услышал, как в последний момент об дверь что-то разбилось, очевидно, что-то в него кинутое. Друг. Эмир бы продал душу Дьяволу за то, чтобы их отношения так и оставались на этом этапе, если бы они и так не были обречены на вечные муки ада. Иногда он жалел, что тогда, будучи простым кабардинским солдатом из воинского штаба, был обращен; часто думал о том, что могло бы произойти, останься он обычным человеком. Но чаще всего он отгонял эти мысли, стараясь оставаться беспристрастным и как можно более далеким от ненужных ему чувств и эмоций. Любой другой вампир из общины бы посмеялся над тем, как мягко он обходится с низшими существами, а Эмиру было важно, что о нем думали другие. Где-то вдалеке на горизонте показались черные башни его собственного графства. Эмир не помнил ни отца, ни матери, только знал сам факт, что у него они были. У него еще зияли обрывочные воспоминания о брате, о службе, он хорошо помнил обе Мировые войны. Ему вдруг так сильно захотелось посмотреть на Солнце, что было решено до рассвета просидеть на верхушке замка, прямо около флюгера. Не рассчитав силы, Эмир не сразу допрыгнул до нее, когда подобрался к черным стенам родного поместья совсем близко. Пришлось как в старые-добрые лезть по стене. Пока лез, глаз его отчего-то зацепился за свечение в окне, и Кашоков даже испугался. Кто это может быть? Макар стоял, пытаясь спрятаться за занавеской с таким испуганным побледневшим лицом, что оба со страху чуть не поседели. Эмир — с неожиданности, а Илья — от инсульта. Точно, этот прелестный московский архитектор! За всеми делами он постоянно о нем забывал. Эмир отвернулся от стены и аккуратно отцепил руки от стены, удерживаясь частично ногами, частично в полете. Это был опасный маневр, который был произведен для одного только Макара, и помахал. То, как сильно вампир отвык от человеческого удивления, не описать словами, его заводила эта искренняя реакция. Признаться, есть Макара не хотелось. Эмир блеснул клыками и в последний прыжок добрался до самой высокой башки. Илья открыл ставни окон и перегнулся через подоконник, заглядывая испуганными глазами туда, куда, как ему показалось, упрыгал Кашоков. На шее у него виднелось три пластыря; Эмир чувствовал себя героем, когда вспоминал, что ни одна из этих ранок не была сделана его зубами. Две, конечно, были лишними и случились два дня назад, когда Макар поцарапал бритвой шею. Ни один уважающий себя вампир не устоял бы после тех лет голода, которые провел граф в своем замке. От охоты до охоты проходило до нескольких месяцев, и от обычных вампиров его отличала необычная, э-э-э-, мертвость? Ну, подумаешь, вцепился когтями в шею. Единственное, чем это обернулось Макарову — парой капель крови. Садясь на обветшалую черепицу, Кашоков неосознанно провел пальцами по нижней губе, вспоминая вкус тех самых капель. — Вторая отрицательная. Моя любимая. — Потянулся Эмир и разлегся на крыше, закрыв глаза. — Какая еще любимая! Вам, упырям, один хер что есть! Красное — и ладно! — послышалось с другой стороны. Эмир подскочил со страху. Стоило пропить что-то от нервов, так можно и поседеть раньше положенного. — Блять, Лех! Сука, ты когда-нибудь будешь предупреждать? — Щербаков гадко улыбнулся своими волчьими зубами. — Да че ты ссышь, — и хлопнул по спине так, что ребра, кажется, затрещали. Это был дикарский дружеский жест, на который Эмир только закатил глаза и скривился. Волколаков Эмир терпеть не мог, особенно их отсутствие манер и неконтролируемое размножение на его территориях. Но, стоит признать, с ними намного веселее, чем без них. — Как не родной, уже полтинник лет друг у друга под боком тусуемся, че, не привык еще, лох? — «Под моим боком» — подумал Эмир, но промолчал. Один из самых ярких примеров рыкарей был Леша Щербаков. — Иди хоть штаны надень, сам лох, — Щербак благополучно проигнорировал просьбу, так и продолжил сидеть на крыше бок о бок с Эмиром, придвинувшись ближе. Граф заметил, что все: волчицы, волки, их щенки, рыкари — все имели абсолютно собачью привычку держаться мало того, что стаей, так еще и при общении злоупотреблять тактильностью. — Как ты тут вообще очутился? — Знаешь, в чем самая лучшая часть быть оборотнем? Сверхъестественный слух! Шел-шел по тропинкам, слышу, кто-то скулит, думаю, наверное котенок какой. А я — герой? Герой, правильно! — затараторил Леша, — Решил спасти котенка, поворачиваюсь, иду, иду, хоба, а тут ты, прислушался: да, все правильно, ты скулишь. Вот теперь тут, решил узнать, че ты тут скулишь. Мы ж друзья? Друзья. — Да не скулю я. — Скулишь. Как не скулишь? Если б не скулил, меня б тут не было, сам подумай, — Щербак, как игривый щенок, все время рыпался и в конце постучал по виску пальцем, повернув голову. Он после этого как-то насторожился. Леха кривым носом уткнулся в плечо, громко втянул воздух. — Гадюкой пахнешь. — Конечно пахну. У Рустама был. — Махнул рукой Эмир. — И че ты там делал? — иногда Леша поражал необычайной простотой. Этим он и нравился Эмиру, но он никогда бы не рассказал это Лехе, иначе тот совсем бы распоясался. Кашоков только промолчал, не зная, что ответить. Просто пошел. Просто надо было. — Не понимаю эту я вашу пидарасню. — Они оба засмеялись. — Нет, я серьезно. Тебе бы красавицу какую, а то ходишь весь такой недоступный, как телка. Хочешь, я тебя с Кариной познакомлю? Или Света? Ой, Света вообще отпадная, светленькая, глаза голубые, ну загляденье. Только щенок есть, но это вообще не минус, а плюс, шаришь? У вас, упырей, с этим проблемы. — Эмир знал Свету и не сказать, что она ему не нравилась. К минусам, конечно, нужно было прописать разный срок жизни. У оборотней он — пол тысячелетия, а у вампиров — пока кол в сердце не всадят. Не хотелось, конечно, Лехе говорить, что Света его отшила сразу же, как только узнала, что он в гробу спит. — Смотри, чтоб у тебя с этим проблем не было, Лех. Чего ж ты сам к ней не подступишься? — Да так, — они оба знали почему, и этот ответ неприятно заалел в воздухе. В шестидесятых годах прошлого столетия, когда волколаки мигрировали от особо холодной зимы на Юг, с легкой руки Василиска стая пережила самые страшные времена. Щербаков не любил говорить об этих событиях, но когда-то Эмир услышал, что до этого их численность была под тысячу. Тех, кто поселились в его лесу, было не больше двух сотен (Эмир сам вел перепись населения, когда понял, что волков выселить не сможет). Выжили в то время только самые сильные и отчаянные. Часть умерла от голода, часть от болезней, многие по дороге были убиты другими адскими тварями, которым не нравилось само их присутствие. Щербаковы были династией вожаков, что-то вроде альфа-рода, как понял Кашоков. У оборотней была какая-то своя система определения вожака, но Эмир помнил, что еще в самом начале переговоры с ним вела Лена, несмотря на то, что у них уже тогда было два щенка, за которыми по большей части ухаживала она. Леша был главой рыкарей — сильнейших альфа-воинов стаи, грубо говоря дружины, а его жена уже была всеобщим предводителем. Кашоков никогда не забудет, как в ту зиму, когда они даже не успели обжиться нормально, Щербаков принес на руках Лену и их младшего щенка Егора. Леша смотрел в его глаза. У них был уговор — не заходить на близлежащие земли к поместью. Для оборотней нарушение условий договора было хуже смерти. Но он был там — еле стоящим, рыдающим, с ней и ребенком на руках. Лена уже была обречена, но Егора Эмир выходил. Кашоков в жизни не слышал ничего хуже, чем разрывающий душу Лешин рев. Леха тогда неделю провел в холодной комнате замка, заперся и оплакивал потерю, не имея сил отпустить не гниющий по своей природе волчий труп жены. В ту зиму Эмир впустил в замок всех оборотней, которых только мог. И во все последующие, когда погода отличалась морозом. Щербаков вступил в права вожака только первым числом марта, встал на ноги, и тогда прозвучала вторая самая ужасная вещь, которую Кашокову удавалось слышать — волчий вой в память умерших. Это было событие длинною в ночь, и такая тревога, жалость и невероятная тоска заполнили душу вампира, что тот бежал в противоположную сторону так далеко, как только мог, пока не понял, что уже не слышит его. — Хорошо вообще, что ты своему человечку сказал не ходить к нам в лес. Че-то бунтуют у нас ребятки, дай им ток повод. Разорвали бы твоего ненаглядного! — Леха потянулся и улегся спиной прямо на черепицу. — И чего это он ненаглядный? — спросил Эмир, ложась рядом и вытягивая ноги. — Чуйка. Если до сих пор его не съел, значит понравился. Если понравился, значит не съешь. А куда он, интересно, от тебя тогда денется? — Железная логика, — вздохнул он в ответ. — Железная. А какая еще? Я только правильные вещи задвигаю. — Эмир наградил его еще одним уставшим вздохом. Оба засмеялись. — Ну ты, если что, то веди его к нам ток когда обратишь, договор? Он ж гигантский, там, небось, на всю стаю хватит. — Та не буду я его к вам вести! — Будешь-будешь! Они просидели так пока не показались первые лучи. Тогда они вместе перебрались на теневую сторону и молча смотрели из темноты на Солнце. Когда свет начал жечься, они пожали руки и побрели своими дорогами. Все-таки хорошо, что Эмир не сам. Все-таки, кажется, у него есть друзья. Пускай и немного ненормальные.