Квашки на Пушке, Дракула!

По-моему, наоборот: трахаться не так сексуально, как танцевать медленный танец. Поцелуй в шейку лучше вагинального туда-сюда-обратно. Рука в волосах прекраснее плевка спермы в резинку от «Durex». © Ненасытность и жадность — синонимы вампиризма. © Люди были ханжами и трусами, когда дело доходило до духовности и веры, а Эмир даже не мог им возразить. Люди верили в рай и ад, хотя, нужно сказать, уже тысячи лет к ним никакого отношения не имели, а заповеди чтили, будто их вчера написали. Нельзя говорить, что Эмир спит со всеми подряд, но по человеческим меркам сугубо — да. Рустам жил в своем мирке и вне зависимости от ситуации всегда хотел уложить на лопатки или в коленно-локтевую, если не ложился сам; втрахивал в любую плоскую — не играло роли, горизонтальную или вертикальную — поверхность и искренне не понимал отказов. В этом, на самом деле, был весь сок, но иногда хотелось пожаловаться. Он ластился и терся, смотрел с обожанием и сосал так, будто у Эмира был не хер, а лампа Алладина, которую срочно надо было натереть до дыр. А еще пугал клыками. Ой, нет, яд у Рустама, конечно, был смертелен, но, как говорится — огонь не может убить дракона — потому и смерть мертвецу была не страшна, только потом все тело неприятно чесалось и покалывало изнутри. Тем не менее, любой острый предмет в радиусе вероятности задевания члена пугал до усрачки на одних только инстинктах. Ведьминские шабаши всегда были отдушиной. Женщины были молоды, горячи, красивы и страстны, охочи до секса и не боялись лезть первыми, хоть по одной, хоть втроем, хоть всемером. Это у них была некая традиция — приглашать родственные кланы вампиров на свои мероприятия, а потом и им высылали приглашения на балы. На балах все было примерно так же, только локация менялась с лесной халабуды в чаще на очередной заезженный готический замок. Зачастую — замок Арса. Эмир не знал, какая там из его восемнадцати бывших жен была ведьмой, но общаются они до сих пор хорошо; пока она воспитывает его детей, а он сам развлекается с молодым менеджером его театра, то-ли с Шастунко, то-ли Шастуном, но точно что-то украинское. В общем, по мнению Эмира, расклад не сильно справедливый. С Лехой все проще некуда: он приходил, когда хотел, обычно в гон, и скакал на нем, пока не выскачет всё, что можно и нельзя. Также быстро и уходил, собрав вещи, хотя часто приходил без ничего сразу. Тогда он забирал что-то из эмирового шкафа, что потом, в редком случае возвращения владельцу, пахло сексом и собакой. Такое можно было только вместо дров в камин, потому что песью шерсть Кашоков не переносил. Но Макар, вот он… Макар был очень другим. По-иному и не скажешь. Он не был хитровыебанным магом, не был нимфой, сатиром, лешим или еще Бог весть чем — он был человеком, при чем таким стандартным, что до дрожи в коленях поражал простотой и обычностью. Эти их насильственные отношения можно было назвать запретными. Невозможными. С того соображения, что они явно были друг другу не парой и Эмир мог бы забыть об этом. Но Макар стоял тут, прямо над ним, опаляя лицо горячим нетрезвым дыханием, с руками, расставленным по обе стороны над его головой и смотрел так похабно-завлекающе, что у Эмира вдруг засосало под ложечкой. Между прочим, пах Макар умопомрачительно, а кровь его пылала той жизненной силой и богатырским здоровьем, которые ценила любая более-менее темная сущность. Дьяволы любили сильные души таких людей, суккубы обожали годами выкачивать из них жизненные соки и все остальные сопутствующие жидкости, а вампиры, как уже понятно, их кровь. Илью хотелось высосать досуха, посмотреть, за сколько присестов он его убьет, в какой момент тот лишится сознания от кровопотери, как долго его сердце будет биться, и еще много тех вещей, которые может оценить только кровопийца или маньячелло. Но вместо этого Эмир только смотрит совсем по-щенячьи испуганно, когда комнатный свет, спадающий на его лицо, заслоняет чужое тело; когда чужие губы в темноте слепо стараются прикоснуться к его собственным, сперва чмокнув куда-то в нос, потом в уголок губ, а затем — завлекают в мягкий и тягучий поцелуй, который кажется еще пьянее от своей нежной чувственности. Прикольненько. Интересненько. Есть что-то в этом такое искреннее живое, на что тело Кашокова еще поддается, будто вспоминая о том, что значит быть этим самым живым человеком. Не дает покоя одно — какая сейчас у Ильи причина. Все эти теплые переглядки, вот это зажимание в углу, какие-то опасливые поцелуи и взор этих невозможных, прекрасных, теплых голубых глаз. В смысле, обычные глаза. Ничем не примечательные. И ничего такого в них нет. Чего это Эмир вдруг разошелся на комплименты? Голова начинает раскалываться. В самом деле, чего это он. Человек есть человек, а мимолетное чувство теплоты под руками — мимолетно. Есть четкая грань между жизнью и смертью, добром и злом, миньоном и минетом, да вообще много чем, и это уже что-то совсем извращенное — их смешивать. Тем более, что никакой нормальный человек не полезет в здравом уме упырю под панталоны. А в нормальности Макара Эмир не сомневался. С другой стороны, если мозги у него на месте, то движет им ничто иное, как глупые человеческие чувства. Что более вероятно — те, которые напрямую связаны с тем, что у него в штанах. Что прямо сейчас слегка упирается ему в живот. Слегка обидно отсутствие любой романтики в этом деле. Когда живешь и прямо ходишь по этой земле ни много, ни мало двести, мать его, пятьдесят лет, и еще даже почти в своем уме, то такие вещи начинаешь ценить. Глупо будет сейчас поддаться этому мимолетному порыву, потому что на то есть весьма понятные причины. И, конечно, он поддается. Ловит руками чужую голову, мягко опуская ладони на шею Макара и подается в ответ, неуверенно, пробуя, не издевка ли? Руки ползут вниз по телу, пока не комкают у талии чужую футболку. Мягкий и теплый. Он весь мягкий и теплый, а еще очень пьяный, и Эмир чувствует вдруг, как его прижимают к стене, и он это разрешает. Макар зажимает его между собой и поверхностью, соприкасается с вампиром своей грудью, и это Эмир позволяет тоже. Руки еще немного дрожат от вдруг накопившейся в ней энергии, и черная ткань чужой одежды рвется так, что Макарову даже кожу царапают эти отвратительные дьявольские когти. Эмир внимательно, последними остатками разума, следит за его реакцией, за вдруг нахмурившимися бровями. Илья перехватывает его руку и тянет куда-то вниз, нейроны в мозге плохо контактируют и не сильно что догоняют. Горячая вспотевшая ладонь накрывает его собственную и скользит по шершавой ткани домашних пижамных шорт. Вот хлопок футболки, ее кончик, резинка, выемки шнурков, мягкая ткань. Главный контроль отключается, когда Эмир сжимает чужой пах. В ответ ему горячий стон, опаляющий его губы.  — Ты чудовище, — шепчет Макар куда-то в краешек губ, улыбаясь, будто знает, что ничего ему за это не будет. Да, чудовище. Есть что-то в Эмире что-то лавкрафтовское, что-то стокерское и абсолютно ненавистное даже ему самому.  — А ты рыжий. У каждого свои проебы, — шепчет ему в ответ и тоже улыбается. За волосы больно тянут и откидывают голову назад. Теперь его белая, как мрамор, шея с тонкими синими полосками вен полностью в чужом распоряжении. Эмир лезет под резинку чужих шорт и сжимает чужое возбуждение. На этот раз — без плотной ткани. А вообще — больше дела, меньше разговоров. Когда в следующий раз осознал реальность, то понял, что уже стоит коленями на кресле возле диванчика и уже без штанов. Что-то как-то навязчиво закрывало его рот от челюсти и до самого носа, мешая издавать какие-либо звуки. Чем-то оказалась чужая ладонь. Видимо, вопрос с сексом решил сам себя, и совсем не придется уговаривать Макара, типа: «один раз живем, и вообще, как говорится, один раз — не пидорас». Тут вообще диаметрально противоположная ситуация — успеть бы сказать, что сам Эмир особо-то и очень даже не против. На спину ему навалились, притолкнув вниз рукой, заставляя согнуться и упереться руками в спинку кожаного кресла. Кожаного. Спасибо Лилит, что можно будет отстирать. Потом над ухом замешкались, видно, не понимая, что к чему, ввиду неумелости и отсутствия опыта в данной… области. Наконец Эмир хмыкнул и улегся на спинку грудью, с готовностью разведя колени в стороны и для удобства выгнувшись — с прямой спиной долго так не простоишь. В ответ ему в затылок послышался какой-то тихий скулеж. Кашоков оглянулся от такого поворота событий и опешил. Выглядел Макар так, будто еле дышал от возбуждения. От такой картины даже захотелось проронить слезинку — какие же все-таки человеки трогательные создания, еб их мать. Эмир развернулся так, что аж спина прохрустела, и схватился за ворот чужой футболки, притягивая к своей спине грудью поплотнее. Илья от такого оживился и, выдохнув куда-то под ухо, втянул воздух; он знал, что от него самого пахло мылом и металлом. Железо — от крови, все сходится, главное, чтоб эта логическая цепочка не сложилась у человека в голове. К сожалению, Макар, видимо, не был того типа людей, что трахали или ебали, но был того, которые занимались любовью. Тоже прикольненько с одной стороны, с другой- Послышался какой-то непонятный звук, и тут же в него что-то толкнулось. Что — непонятно. Что за звук — тоже. Эмир ойкнул и упал лбом в кресло. Рука на затылке больно ткнула его мордой в обивку, сплющив нос, давая ровно секунду на то, чтобы понять, что звуком был обычный плевок, а толкнулись в него грубые пальцы. Разрыв шаблона. Плевок… Господи, блять, плевок, Карл! Хуже в топе Эмира было только насухую. В тот роковой момент, когда в сексе фигурирует «слюна» в синониме «смазка», «секс» превращается в «перепихон». Аналог— «чпок». Неописуемая роскошь. Мокрые пальцы — сразу два — проделали путь внутрь и обратно несколько раз, не спеша, видимо, растягивая, но лучше от этого не становилась, потому и другая рука крепко сжала его затылок, молчаливо показывая, что сейчас не лучший вариант все это закончить, хотя Эмир уже запротестовал. Из нечленораздельных звуков, перекрываемых сверху заслоном из кожаной мебели, можно было расслышать «сука» и «вытащи», может быть даже что-то напоминающее «Илья». Эмир повел бедрами вперед, пытаясь выскользнуть, но после того, как в него толкнулись еще глубже, вдруг затих. Макар вытащил пальцы и тут же придвинулся бедрами к бедрам вплотную, плюнул еще раз, дергаными движениями размазывая слюну по своему члену, и приставил. Рука с затылка мягко исчезла и поползла под живот, поддерживая. Эмир глубоко выдохнул и попытался расслабиться полностью, благо, позволял опыт. Получалось провально. Илья втолкнулся одним слитным резким движением, а у Кашокова прогремели звезды перед глазами и сперло дыхание. Он заскулил, несмотря на все эти «тих-тих-тих» под ухом, и дернулся так, что кресло затрещало под его вампирской дьявольской силой, но остался довольным.  — Ох ты ж, титька тараканья, у тебя там что, докторская колбаса? — повисла неловкая секундная пауза, разбившаяся в крах под мелким совместным хохотом. Макар уткнулся лбом в чужое плечо и, не стесняясь, даже похрюкивал от смеха, но вот Эмиру было не так весело, когда мелкая дрожь посылала болючие уколы внутрь. — Вот черт, — прокряхтел он в последний раз и выгнулся, принимая свою паршивую участь. Борода у Макара кололась и щекотала, он гладил его как девчонку, выцеловывал шею и кусал за загривок, сжимая руками под футболкой. Сам — одетый, что еще унизительней. Эти поцелуи как-то отвлекали от спадающей с каждым толчком боли в нерастянутой заднице. Эмир сконцентрировался на том, чтобы расслабиться, но плечи то и дело подрагивали. Вколачивался, по-другому и не скажешь. Макар размашисто и дезориентировано каждый раз заставлял мир в глазах то сиять, то размываться. Эта боль, безусловно, возбуждала до дрожи в коленях, и они бы дрожали, если бы Илья не держал плотно левое бедро. Резкая боль, как это обычно и бывает, сменилась в более тягучую, которую Кашоков любил побольше. Подмахивая бедрами, Эмир слышал, как Макар сзади начал задыхаться, и от этого плотный узел внизу живота начал превращаться в бантик возбуждения. Чужие стоны начали сливаться со своими собственными, Эмир повернул голову, чтобы застать это выражение лица, на которое он мечтал посмотреть. Выглядел Илья поистине живописно — огромный, взлохмоченный, с блестящими нетрезвыми глазами, непонимающими происходящее, его влажные покрасневшие губы. Поймав на себе чужой взгляд, Макар потянулся к нему, и Эмир жадно впился поцелуем, язык настойчиво изучал чужой рот. Растянутая задница ныла, но Эмир уже балансировал где-то на грани полнейшей эйфории. Он стонал все громче и громче, надеялся, что человек никогда не остановится. Толчки стали сильнее, и Эмир подмахивал Макару, который засаживал глубоко и грубо, но сейчас уже он не думал жаловаться. О резинке, безусловно, речи и не шло, раз не шло о смазке. Предэякулят сочился из пульсирующего хера внутри, смешиваясь с вязкой слюной, и теперь уже он свободно скользил внутрь и обратно. Эмир съехал коленями совсем к спинке кресла, дерево под ними затрещало и расшаталось. Он потянулся рукой к собственному члену и, пару раз проведя рукой, с надрывным стоном кончил прямо на дорогущую старинную кожу. Макар додавил последние толчки, слепо поймал губы Эмира, и, смазано чмокнув в неудобном положении, с кресельным скрипом вышел, помог себе рукой. Белые капли брызнули на бедную обивку, смешавшись с его собственной спермой. Илья с грохотом хотел было навалиться сверху, но вдруг заклокотало под коленом кресло, и спинка с не особо воодушевляющим звуком рухнула на пол. От падения их уберегла только отчего-то вдруг резко похолодевшая спина Эмира. Теперь можно было не прибедняться, хотя сладостная нега еще не до конца покинула тело. Эмир пощелкал пальцами перед глазами Ильи и, не заметив никакой реакции, скинул его на соседний диван. У него немного кружилась голова и заложило уши, но Макар наверняка чувствовал себя еще лучше, потому что алкоголь еще не выветрился, а ночь была бессонной.  — Хер знает, чем ты там на меня действуешь, но завязывай с этим, — проворковал Илья в уже том полу-дремном состоянии, что накатывает всякий раз после секса.  — Например чем? — спросил Эмир, заприметив, что его штаны валяются ровно посредине коридора, и, цокнув языком, вразвалочку пошел к ним.  — Мало ли чем. Чем-то точно, я знаю. Гипноз или какие у вас там заклинания. Будто я много о тебе знаю.  — Хочешь поспрашивать?  — Вообще-то нет. Лучше не задавать вопросы, на которые не хочешь знать ответов. Эмир опешил. Так и замер, простояв в позе натягивания одной штанины, пока не нашел, что ответить. Когда хотел озвучить, Макар уже тихо похрапывал, лежа на этом малюсеньком для него диванчике у потухающего камина. Когда Эмир подкидывал дрова в камин, глаза зацепились за непривычное рассветное сияние в окне. Его время выходит. Пару минут до того, как любое вампирское проклятие начнет действие. Остаться — значит умереть, поэтому накрыв человека колючим квадратным пледом, он тихо промаршировал в подвал.