Квашки на Пушке, Дракула!

Леха просыпается от холода и сухости в горле. Он рыпается на своем матрасе-кушетке, сооруженной из горки опилок, синтетического тюфяка и накинутой сверху дюжины животных шкур. В его спальне холодно. Просыпаться от холода — самая неприятная вещь на свете только потому, что организм подкидывает в твои волшебные прекрасные сновидения про чизбургеры и единорогов кошмары. Например, старых кляч-ведьм, лавкрафтовых шогготов и глубоководных пираний. Последних Леша не любил страшно. Застывшая во рту слюна неприятной коркой покрыла все нёбо, Леша трет одну заледеневшую лодыжку об другую, чтобы плюс-минус определить, на сколько процентов он замерз. Решает, что на шестьдесят-семьдесят из ста. Потом думает, зачем он это вычислял. Ответ не найден. Голову спросонья дурманит, заставляя разум балансировать на кромке иллюзий и реальности еще минут десять, пока Леша сам пытается закутаться в какую-то более-менее теплую меховую шкурку и дрожит от мелкого холода. Вставать, а особенно после пьянки, жутко не хочется. Похмелье не щадит никого, даже дворовых псов. — Ебаное, блять, утро, — сипит он сам себе, когда вспоминает, что у него, вообще-то, есть дети, и что им тоже бывает холодно. А вдруг не в одной только его комнате так холодно? Сонно разлепляет веки. — Укрыть их там, что-ли, или еще что, — оправдывает он сам себе откуда-то взявшиеся с рождением детей заботу и жертвенность. Совсем на себя не похож, и как это называется? Первые проблески рассвета окутывают его комнату синим светом. В единственном криво-косом окне виднеется пасмурное, затянутое тучами небо, так что точное время Щербаков не определяет, только с таким же сиплым вздохом поднимается со своей кушетки. Леша снова присматривается к окну, сощурив глаза. Форточка оказывается настежь открытой и изредка хлопает ставнями при особо сильных порывах холодного ветра. Как он не услышал? Фу-у-ух. Ну хоть это значит, что такая холодрыга только в его комнате, и он может еще немного- Не успел он подумать про это, как в доме завыли и затопали. — Вот блять, — Леша смотрит наверх и просит у сверхъестественных сил помощи в укротительстве мелких пиздюков в количестве двух штук. Потом вспоминает, что он и есть сверхъестественная сила. Значит, придется выруливать все самому, раз сам у себя и попросил. Утренний досып отменяется и плавно перекатывается к вечеру. Он обещает себе лечь раньше хотя бы сегодня. Этого, конечно же, не произойдет. Щербаков поднимается и натягивает на себя первые попавшиеся кальсоны, потирая замерзшие голые плечи ладонями. Он шлепает голыми лодыжками по холодному кафельному полу до окна и с грохотом его закрывает, давая понять щенкам, что отец уже идет и что настроение у него не лучшее. Кстати о настроении. Оно как раз такое, чтоб надавать пиздюлей, лещей, высмеять и унизить. По-доброму, конечно. Все, что делает Леша — только из добрых побуждений. Мельком заглядывает в окно: соседская волчица салютует ему тяпкой, отвлекаясь от огорода, он повторяет ее жест, лениво улыбнувшись. Дальше вдоль улицы уже бесится свора детишек-собак, еще дальше виднелась стайка подростков, только идущая домой с гулянки. Леха мельком лыбится, думая, какой нагоняй они получат от родителей. Эта мысль его веселит. Потом, скорее всего, эти подростки придут к нему плакаться и просить защитить от разозлившихся родителей, мол: «Лех, ты ж нам сам разрешил», а Леха будет только отнекиваться и смеяться. Он открывает тяжелую арочную дверь своей спальни и входит в комнату «побольше». Эта комнатка служила столовой, коридором, кладовкой, гостиной, кухней и вообще всем-всем-всем сразу. Из нее же вела скрипучая лестница на второй этаж с тремя малюсенькими спальнями. Если подытожить, то их хата на всю стаю была самой худшей. Она была корявой, кособокой и непропорциональной, с кривой линией потолка. Словом, она была первой построенной. Еще тогда, в ту самую зиму, когда строить-то было особо нечего, негде и не из чего. По всему периметру висели длинные натяжные веревки с вяленым мясом или подсыхающими травами: что-то для еды, что-то для чая, что-то для магических ритуалов. Ремонт Леха не планировал, переезжать тоже. А — затратно, Бэ — свои личные причины, распыляться о которых он не собирается. Он бредет ко входной двери и едва успевает ее открыть, как со второго этажа пулей несется рыжий комок шерсти с розовым языком, свисающим набок из пасти. Комок со скоростью звука вылетает в расселину утреннего света и гавкающе присоединяется к играющему клубку остальных дворовых детишек, будто только этого и ждал. Комком-то его уже и назвать сложно, Егор уже сраное комчище! Щербаков с абсолютно равнодушным и уже уставшим лицом тут же закрывает дверь обратно, включает желтый домашний свет, попутно умиляясь тому, как быстро летит время. На кухонной тумбе с чашкой растворимого кофе сидит Данька. Того хочется поздравить с взрослением: наконец у него пропало то самое необъяснимое желание вставать засветло, какое проявлялось у мелких собачат, и все еще оставалось у его младшего брата. — Сраное утро, — выдает он зевая, смотря на отца слипшимися глазами, насыпая в чашку не то вторую, не то третью ложку сахара. — И хули оно сраное? Че ворчишь-то? — интересуется Щербаков со всей честностью, насыпая кофейка в чашку уже себе. — У Ирки день рождения, не знаю че подарить. Вот и ворчу. — Подари сиги, она же дымит, как паровоз, — Данек смеется, берет на заметку и называет Лешу «самым взрослым взрослым». Тот отвечает, что взрослее него только старость. А старым себя называть не хотелось. Они болтают еще немного. О том, о сем, о всяких детско-родительских штуках, немного про посуду, мельком упоминают Эмира и уроки игры на гитаре, пока Данек вдруг не замолкает с таким умным видом, будто вспоминает что-то очень важное. — Ой, пап, там какой-то замес у тридцатого дома, — между глотками из кружки говорит Даня и Леха только вздыхает, — Ден с кем-то подрался пару часов назад, а с кем — не помнит. А все типа целы и счастливы. — И ты только сейчас решил мне об этом сказать? — спрашивает Леша, шаркающей походкой разворачиваясь к двери. — «Тридцатый» — это вообще где? Из новых домов? — Из новых, на северо-востоке, короче, к Миру Сергеичу. Ты же спал как убитый, еще и закрылся, как бы я тебе рассказал? — он напяливает первые попавшиеся сандалии и хлопает входной дверью, оставляя на тумбе незаконченный напиток. Он выходит на улицу. Она озарена тем самым едва голубым светом. Между деревьями стоит утренний туман, на траве стразами блестит выпавшая роса, воздух холодный, приятный и влажный, а на площадь выходят первые тушки. Некоторые на охоту, на рыбалку, в город за человеческими приколюшками и плюшками или полоть огороды. В общем, ничего интересного. Леха же выруливает в такой час разбираться с проблемами. Мда. Дожили. Ему нравилась его стая, значит, и нравилось его поселение с его укладом жизни. Тихо, мирно, весело. Но чужие проблемы вожак не любил, их любила Ленка. Иногда в полнолуния начиналась полная вакханалия, которую уже Леха любил больше жизни. В такие моменты тебе срывало башку по-полной. Ему нравились драки, пьянки, гулянки, да и в целом он был самым отбитым наглухо оборотнем из всех, кого знал. Не только по своему личному мнению. Домики стояли в хаотичном порядке, но строились по кругу и направлялись главным входом к площади, потому никогда нельзя было заблудиться. Пройдя мимо школы, Леха вышел по гравийной дорожке к тридцатому дому и оценил глазами обстановку. Разбросанные куски одежды, чей-то зуб, чья-то размазанная по камням кровушка и сажа. Леша вобрал в себя глубоким вдохом воздух. Травоядными не пахнет. Пахло чем-то более магическим и ненормальным, чем оборотни. Необычайный, редкий запах. Весьма знакомый, кстати. — Та-а-ак. А это уже интересно, — констатировал он, уперев руки в боки, и посмотрел в ту сторону, куда вели капли крови. Запах был чужатский, волчьей кровью почти не пахло. В окне дома перед ним вдруг замаячила Денисова фигура. Он открыл окно. — Хуй знает кто, Лех, не увидел, бухой был! Сбежал куда-то к замку! — прокричал мужик из окна, и оно захлопнулось снова. Кратко и по делу. Даже скучно вдруг стало. — Спасибо за инфу… — промычал он про себя. Ну вот, все живы, можно идти обратно. Он уже хотел было развернуться и пойти домой, но вдруг понял, что совсем не хочет этого делать, как минимум потому что там его ждала слишком умная для его уровня интеллекта бумажная волокита и очередные разборки с подравшимися юнцами, только вылезшими из мамкиного гнезда и не поделившими сучку. Но почему-то Леша со всем нежеланием все же пошел по следу редких красных и зеленых капель. Может, именно из-за наличия зеленых капель, которые оставляли пятна ожогов на земле. Леха наклонился к одному такому — даже тыкнул когтистым и не самым чистым пальцем. Тут же его ошпарило ядовитыми парами мутной яркой жидкости, и верхние слои кожи вдруг очень нереалистично-быстро слезли. Щербак сразу потянул палец в рот и злостно закопал ямку, накинув сверху землишки и притоптав. Денис, а именно так звали рыкаря из тридцатого, не ошибся — запах и улики явственно вели к дому Кашокова, что было достаточно странным. В этой стороне не было ничего. То есть, совсем ничего. Эгоцентричная и любвеобильная упырская его натура не разрешала ничему отвлекать от величия его вонючего старинного замка. Если говорить о птичках, то один только черт знал, что именно творилось в голове у волка. Кстати, переходя к делу. Это точно не был упырь. Делать тому было нечего, чем слоняться по его дерёвке одному, а тем более не грохнуть того, кто на него посмел напасть по синьке (особенно по синьке!). Да и откуда бы ему взять яд? И нахер капать его непонятно где? А еще это точно не Назар (Или Никита? Как там его звали вообще?), потому что ни один людишка бы не пережил напасти ебаного волка. Тем более, люди пахнут по-особенному вкусно. Леха был на крыше Кашокова за последние две недели дважды, и даже оттуда заценил, что этот самый Олег из Москвы был первоклассным мясцом. Этот аромат человеческой плоти он бы точно ни с чем не спутал. Вариантом еще оставались охотники на нечисть. Леха посмеялся с самой мысли об этом. Будь это правдой, то горело бы все здесь синим пламенем. Или?.. Или уже горит? Вот черт. Блять. Может, и вправду охотники? Хотя, с другой стороны, как бы они их нашли? И что им тут делать? Пускай летят в Харьков или Минск — там всякой дьявольщины жопой жуй. Вот блять. Щербаков засуетился, вспоминая все истории про кровожадных мерзких жестоких человеческих охотников, о которых ему рассказывал вампир, и поняв, что сперва бы к замку, побежал прямо навстречу смоляным остроносым пятнам возвышающихся башен особняка. Пускай лес и был хвойным, но фонящая отовсюду магия, которой была усеяна их часть леса, заставляла из-под земли рождаться самые странные и новые виды лиственных растений. Вот эти, мимо которых прошагал Леша, были похожи на лопухи, они умело пародировали своими листьями морды оленей, а вот эти сухие черные папоротники рождались там, где зарывали кости убитых животных они сами, вот эти вообще были растениями-паразитами и плющом обволакивали сразу целые квадратные метры, до самых верхушек сосен. Над некоторыми даже возвышалась несходящая туманная тучка яда — именно они были Лехиными любимыми. Кстати, у них еще водились фиолетового цвета одуванч- Минуточку, а это еще что такое? До окон замка оставалось пару десятков метров, Леха даже в одном заметил бледный профиль Эмира, сидящего за ноутбуком и не обращающего внимание на вид за окном. Он хотел уже было окликнуть его, как у тонкого осинового деревца волк заметил какое-то движение. Белка? Птица? Заяц? Его внутренний зверь вдруг завилял хвостом и захотел игриво поохотиться на дичь. Но движение вдруг приостанавливается. Леха частично использует способность метаморфозы и вместо человеческих ушей отращивает звериные. Тихий хриплый стон служит ему ответом. То есть? Какого.? Леха краснеет, зеленеет, желтеет и заставляет шестеренки в голове крутиться, и он, наконец, понимает. От осознания хочется взорваться хохотом. Леша присматривается к чужому телу, чтобы точно уверить себя, что не ошибается. Еще раз прислушивается: характерный звук, звон бляшки ремня, томный выдох. На самых цыпочках, аккуратно, как птичка, не наступая ни на какую веточку или иголочку, он, как мормышка, подбирается за спину врагу. Хвалит небеса, что взял с собой телефон. Хлюпающие звуки и тяжелое сопение заставляет Щербакова закусить губу, пока он не опирается кончиками пальцев о древесину со снимающим все гаджетом в руках. Фигура запрокидывает голову и водит рукой вверх-вниз, держа в свободной руке смятую черно-белую фотку. Щербаков наклоняется к чужому уху и заливается театральными преувеличенно-громкими стонами. — О да, Рустам! Глубже! Да, давай, быстрее, вот так! — хохочет Щербаков, отпрянув, когда Рустам схватился за штаны и бойко напялил их обратно. Такого красного цвета Щербаков видит змеюку впервые и даже складывается пополам, когда тот не может выдавить из себя даже пару слов. — Улыбочку новостной ленте! — дрожащими от смеха руками он заканчивает съемку и прячет телефон обратно в карман. — Ты, блять-! — начинает Рустам очень резво, но бардовеет пуще прежнего, поправляя ремень, и даже отворачивается. Щербаков стряхивает слезы с глаз и вдруг замечает лежащую у себя под ногами выпущенную из рук Рустама фотку. — О господи! Эмир что, носил бакенбарды?! — он хохочет еще сильнее, неконтролируемо сминая в руке картонку, пока ее с обидой не вырывают из ослабевших рук. — Господи, какой ты неудачник! Ты что, реально дрочил в лесу? На птичек? На муравьев? На опушку? Ты кто, оператор энимал плэнет? — Кого блять? — хрипит со стыда Рустам. — Никого! Вот ты еблан конечно, мне тебя жалко, — Щербаков несколько раз вздыхает, пытаясь успокоиться, и в какой-то момент у него получается. — Ты бы еще над его кроватью наяривать начал. Надо будет Миру рассказать. Василиск явно не понимает, кому именно — «миру» или «Эмиру» — Щербаков собирался рассказать, но ни один из возможных двух ответов ему не нравится. — НЕТ! Господи боже! — кричит он, и наотмашь бьет обиженно и униженно Щербакова пяткой в живот, а потом сразу закрывает себе рот рукой, смотря вдруг в окно. Кашоков так и сидит в наушниках, не шелохнувшись. Леха снова складывается пополам, но в этот раз не от смеха. Моментально оборотень тянет за чужую щиколотку, в отместку заставляя Руста проскользить задницей по земле и траве. — Еблан! — кричит, улыбаясь, Щербаков, а Саидахмедов с силой на него валится, покатавшись по земле, закрывая его пасть ладошкой. От смущения хочется провалиться нахуй куда-то. При виде Леши член упал сразу же, и теперь, не кончив, возбуждение отдавалось неприятным ощущением, граничащим с болью. На лице выступила зеленая чешуя, шея раздулась в змеином капюшоне, и зубы заострились. В горле забурлил лавой яд. — Тише, блять, тише! — не то просит, не то приказывает Рустам, шипя. Щербаков посмеивается ему в руку, а потом слюняво лижет ладонь. — Фу-у-у! — тянет ящер, вытирая брезгливо вязкую жидкость о чужие кальсоны, скалясь. — Ты где зуб потерял, дрочер? — похихикивает Щербаков, поддевая пальцем чужую губу. И правда, один зуб на месте, а второй, выбитый, только начал отрастать и маленьким белым шипиком торчал из десны. Рустам перехватывает чужую руку и снова закрывает волчью пасть ладонью. Леха снова лижет чужие пальцы и схема повторяется. В этот раз он кладет руку на чужой пах, заставляя Рустама ойкнуть и похлопать по его лапе пятерней. Но это Леху не останавливает, Рустам замирает и не рыпается. — Удивительно, у тебя в руках сейчас самое дорогая вещь на свете-е-е, — голос василиска срывается, когда Леха без всяких прелюдий лезет рукой ему в трусы, сжимает обмякший член у основания, проводит ладонью несколько раз и отстраняется. — Какого дьявола ты творишь?! — шипит Руст так громко, как только можно это делать шепотом. Уже упоминалось, что один черт знает, что у волка в голове? — Давай не рыпайся, змеюка, ты зачем сюда пришел? — Издевается Леха, глядя на пристыженное, удивленное лицо напротив. Зверь лежит спиной на траве и еловых шишках, но это его не слишком заботит. Колено Рустама прямо между его собственных, а чужие руки по обе стороны от его головы. — Снимай штаны. — Чего? — Рустам ничего вдруг не понимает, боязно отстраняется от очевидно свихнувшегося волка и пытается встать, но оборотень подбивает его под коленку, и тот снова падает на задницу, спиной опираясь о ствол тонкой осинки, больно ударяется затылком. Леша тут же садится на чужие ноги, прижав к их земле, и как малолетка-нимфоманка тянется снова к чужой ширинке. — Да что за херню ты творишь? Отъебись! — продолжает Рустам. — Поверь, у меня очень много вопросов, почему ты здесь, если тебе буквально мирным договором запрещено здесь появляться, а мое решение выяснить еще крепче, чем твой член, — удосуживается Леша объясниться и снова сжимает в кольце головку чужого действительно крепко стоящего члена. — Вот блять, ты знаешь, что ты мудак? — хнычет Руст и расслабляется, когда понимает, что если будет «хорошо себя вести», то все закончится быстрее. — Ты вообще Миру кто? — Он мне хозяин. А тебе придется ответить на мои вопросы. У Щербакова свои методы добычи информации.