Солнцеворот

Залив Аспо встретил ее пустыми пляжами, лазоревой водой и потоками горячего, напоенного солью и влагой, воздуха. Густой, оставляющий горьковатый привкус на языке, им хотелось не просто дышать, но пить словно воду. Ленивый шелест волн и далекие крики чаек дополняли благостную картину. Горгосса прикрывает глаза, с наслаждением вслушиваясь в живые звуки древнего - древнее, чем даже сами ацлаты - организма, подставляет упругим теплым струям бриза лицо, ощущая, как он небрежно треплет отросшие волосы. Глубоко, медленно вдыхает – почти жадно - так, чтобы неповторимый запах побережья осел в глубине ее легких, пощекотал гортань слабым запахом гниющего морского мусора. Блаженное оцепенение завладело ей, вынуждая слегка ослабить хватку на поводьях – совсем не так она себя чувствовала на другом краю Внутреннего моря: там не хотелось растаять под лучами раскаленного добела Солнца, не хотелось смешаться с горячим песком. Там не хотелось вечно дышать этим удивительным воздухом. Когда отец говорил, что они отправятся в место, которое может стать ей домом на целых пять лет, она даже не думала, что оно будет располагаться здесь, в теплом заливе Аспо, в окружении рыбацких деревушек и даже совсем недалеко от знаменитого Августана. Интересно, позволят ли ей посетить его? Палико, ее верная соловая кобылка, фыркнула, в нервном нетерпении копая мелкий белый песок, призывая выйти из блаженного транса. Отчасти Госса понимала ее - впереди, на сколько хватало глаз, простиралось ровное пространство, так и звавшее удариться в разнузданный галоп, прямо по кромке мокрого песка и горькой воды. В таком месте легко будет представить, что это – настоящий полет, но… Ей так хорошо сейчас, в этой сладостной недвижимости. Остаться бы так еще чуть-чуть. Еще хоть немножко… — Госса! Благостное оцепенение словно студёным ветром сдувает - зычный голос отца заставляет обернуться: с лесистого холма спускался отряд, от которого она не так давно благополучно ускользнула. Судя по тому, что в этот раз телохранители смотрели на нее без всякого восторга, отец не отказал себе в удовольствии всю дорогу распекать их прямо на ходу. — Вот же непослушное дитя, вся в мать пошла, — в низком голосе звенит досада, но в серо-стальных глазах она видит лишь отблеск облегчения. — Папа! Смотри как красиво! Вместо тягучей неги - чистейшее детское счастье. Папа не злится на нее, папа отвечает прямым, полным болезненной нежности взглядом, отчего ее восторг разгорается ярче, всю грудь искрами прошивает. Как после этого не подставиться под широкую шершавую ладонь? Госса не любит, когда ее треплют по голове - даже если это папа - но сейчас, в этом месте, под таким солнцем она принимает ласку с благодарностью. Тем более ее волосы и так безнадёжно спутаны бризом. — Море здесь так похоже и… и непохоже на Звездный залив! — Еще бы! Между ними более четырех сотен миль, — крупный статный мужчина привстаёт на стременах своего могучего вороного Росшаха, щурится на раскаленное летнее Солнце, вглядывается вдаль. — Но ты права: красиво. Хотя… — отец показательно шумно принюхивается, улыбается с озорством. — В Звёздном заливе не воняет тухлыми водорослями. — Но не сильно же! — В таком случае, я рад, что тебе нравится, — кони трогаются с места широким активным шагом. — Когда-то здесь находилось множество военно-морских баз Чилекса. Когда он еще был Империей, разумеется. Теперь же почти все они обращены в бесполезные руины, а те, что не были разрушены, населены всякой нечистью. Госса хмурится, взгляда от папы не отрывает. Как же ей не нравилось, когда в его голосе звучали эти странные нотки, от которых ей становилось грустно. Мама пыталась объяснить ей, что папа скучает по дому, но почему его тон такой даже когда они… дома? Она не могла понять. Отец указывает куда-то в сторону блестящего, драгоценного моря, где едва удается разглядеть полупрозрачные в водяной дымке очертания далекой земли. Словно кто-то насыпал на идеально ровной синей площадке кучу песка, а время да ветер сплющили когда-то высокий холмик. Лишь едва различимая башенка даже не виднелась – угадывалась над приплюснутой поверхностью. — Видишь, Госса? С этого берега можно увидеть дозор Селиана - позор для обеих стран. Со стороны Чилекса – за поражение и бегство. Со стороны Андорана – полное равнодушие к тому, что теперь маяком заправляет нежить. Поразительная бесхозяйственность. — А там, куда мы едем, тоже есть нечисть? Госсе всегда было страшно слушать сказки про гулей, упырей и зомби. Особенно зомби. Как можно было не бояться мертвых? Они же совсем-совсем неживые и, мама говорила – холодные-прехолодные! И влажные. Но когда и Солнце так приятно греет, и море безмятежно шуршит, и папа есть, который всех врагов порубит своим мечом или сожжет магией, то может быть было бы здорово посмотреть на мертвецов. Хотя бы издалека! Она бы потом похвасталась об этом малютке Габриэлю – вот уж кто совсем бесстрашный, в отличие от нее! – или может быть рассказала Адрии. Или Лили с Джоредом. Или… или даже маме, если она пообещает не ругаться. Да и отвлечь папу от грустных мыслей тоже хотелось – ради такого, она бы даже не закрывала глаза и отважно посмотрела бы «страху в лицо», как он учил. — Еще какая, — отец весело щурит глаза, улыбается не менее солнечно, чем она и тень непонятного чувства исчезает из его тона. — Длинноухая, ворчливая и бледная. С огромным мерзким насекомым. Там и другие подобные живут, но они не той закалки. Ох, совсем не той… — Там – вампир? — радоваться или пугаться ей Горгосса решить сходу не смогла. Хотя целый вампир! Это же гораздо лучше какого-то жалкого гуля. — Принимая во внимание сколько крови он пьет из своих учеников… Впрочем, не могу уверенно ответить тебе на этот вопрос. А если я не знаю ответ, то давай передадим это на суд пятерых. Тем более, совсем скоро сможешь спросить у него сама. Теперь же, — отец останавливает коня, пару мгновений ищет что-то впереди и указывает на далекий-далекий, размером с точку в тетрадке, темный мыс прямо по курсу. — Если все пройдет гладко и тебя возьмут в обучение, то мы еще долго не сможем вместе повеселиться. Поэтому… — Госса с готовностью ерзает в седле, нетерпеливо ожидая продолжения. С папой всегда было весело, особенно когда он такую драматичную паузу делает. — Не хочешь наперегонки? — Но мама же запретила, — Тянет расстроенно, с затаенной надеждой на то, что папа действительно готов ослушаться маму, а не просто забыл о запрете. Глупость конечно: папа никогда ничего не забывает, но как же тут не напомнить на всякий случай. Она же хорошая девочка! — Ооо, а мы ей не скажем, — ей улыбаются, подмигивают с озорством и Госсе кажется, что день просто не может стать лучше. — Давай, покажи мне что ты можешь, Горгосса! — И с разнузданным, совершенно нетипичным для себя гиканьем - видели бы сейчас его студенты! – бросает Росшаха с места в карьер. Ужасно, ужасно нечестно! Мимолетный проблеск обиды выдувается плотным воздушным потоком: Палико улавливает настроение своего всадника, бросается в погоню с азартом достойным призового скакуна. Далеко позади остается охрана в тяжелом обмундировании - интересно, будет ли капитан Юнеску отчитывать папу? – а лоснящийся зверь впереди из черной кляксы становится все крупнее и крупнее, ближе и ближе. Пусть ее кобылка не такая высокая, зато она резвее, а Госса точно весит гораздо меньше, чем папа! Сто футов. Пятьдесят. Десять. Пять. Догнали! — Это нечестно! — Ветер с моря безнадежно уносит ее слова, но папа все равно услышит ее, всегда слышит. Вон как улыбается хитро! Никому он так не улыбался кроме нее и мамы. Ну и Габриэля конечно. Так они и мчатся: плечом к плечу, слушая друг друга, своих скакунов - подстраиваясь под темп. Прогалопировали по кромке воды, обдав горькими брызгами, когда, не рассчитав, загнали лошадей слишком глубоко, затем вышли на сухой песок и перешли на широкую рысь, восстанавливая дыхание, а еще через некоторое время – на активный шаг. Охрана нагнала их на пятой минуте, а капитан Юнеску так и не сказал папе ни слова, молча пристроившись в хвосте их небольшой колонны. Безоблачным был купол глубокого синего неба и ей, Горгоссе, казалось, что оно сегодня такое красивое только для нее. Ну ладно, не только дня нее – для довольно щурящегося на солнце папы тоже. И для капитана Юнеску которого она не видит со своего места даже если привстанет на стременах – вот почему она родилась такой маленькой? – и для всех хмурых телохранителей. И вообще – для всего мира! Шагать рядом с папой по красивому, наверняка очень горячему песку. Слушать, как шумит ветер, как шуршат волны. Улавливать успокаивающее поскрипывание, позвякивание обмундирования и сбруи. Ощущать, как мерно дышит Палико, как расслабленно идет на свободном поводу, довольная их небольшой гонкой. А еще – чувствовать приятную пустоту в голове и щекочущую легкость в сердце. Безмятежность. Ей хотелось продлить это чувство. Хотелось, чтобы миг растянулся в вечность. Хотелось, чтобы длинная песчаная коса никогда не кончалась, чтобы та высокая темная скала впереди не становилась все больше и больше с каждым шагом. Совсем не хотелось, чтобы с каждой секундой мыс проглядывался все отчетливее – так, что можно было различить на его скале настоящую крепость. Со стенами, бойницами, выступающими башенками. Темные от соленой воды и времени камни, слагающие ее, визуально сливались со скалой, делая небольшую хмурую твердыню частью древнего мыса. Под синим небом и ярким солнцем эта неприветливая цитадель смотрелась чужеродно. И очень-очень холодно. Горгосса не любила, когда холодно. Интересно, нежить которая там живет - сильно холодная?.. — … вы – холодный? Длинноухий светлокожий эльф смеется красивым мелодичным смехом. Его отзвук серебряными колокольчиками отскакивал от каменных стен небольшой округлой залы, единственными значимыми украшениями которой был причудливый алтарь да огромное витражное окно – чужеродно смотревшееся среди грубо обтесанных блоков. Чужеродно смотрится здесь и сам эльф – грациозный и изящный, с серебристыми, прямо как у нее, волосами и яркими-преяркими зелеными глазами: такого ожидаешь встретить в волшебной роще фей, а не в мрачной старой крепости. Уверенности, что перед ней вампир, у Госсы к этому моменту не осталось совсем, но она же умная девочка и помнит, что папа рассказывал об иллюзиях. Может это дружелюбный вампир под иллюзиями? Мама говорила, что любые чудеса возможны под небом Голариона, так почему бы папе и не обнять так радостно, почти бережно, доброго вампира под иллюзией? Тем более, темные закрытые одежды кому носить как не вампиру, боящемуся солнечного света, да не прятаться в прохладе цитадели? — Если хочешь, то можешь сама убедиться, маленький потомок Внешних сфер, — подозрительный эльф доброжелательно улыбается, опускается на корточки прямо перед ней и даже в таком положении остается выше. Горгосса вопросительно смотрит на глухо кашляющего в кулак папу, но он только рукой машет, мол, решай сама. А как тут решать, если это существо с острыми ушами закрыто в плотную кожу и металл по самую шею? Только голова и остается, но разве прилично трогать чужое лицо? Даже если разрешают? Вампир под иллюзией терпеливо ждет, разглядывая ее с нескрываемым любопытством, и взгляд его на удивление деликатен. Обычно ее разглядывают совсем не так: люди смотрят с давящим восхищением, смотрят со странным липким интересом, смотрят с щекочущим испугом – взгляд заметивших аасимара ничуть не менее ощутим, чем прикосновение. А тут… Легче перышка и совсем не противно. Может это действительно хороший вампир? Призывая всю свою храбрость, Госса тянет руки к чужому лицу еще более осторожно, чем если бы тянула руки к рычащему волку. Это было некомфортно, смущающее – даже страшно – и она ужасно жалела, что задала этот глупый вопрос. Мама, конечно, часто говорила, что некоторые ответы лучше не знать, но ей же было так интересно! Если вампир холодный, то он должен быть и под иллюзией холодный, верно? Тишина давит все больше – даже папа перестал шуметь и с интересом наблюдает за ней, расслабленно опираясь на темную кладку стены. Эльф выжидает, без труда удерживая равновесие, а когда заглядывает ей прямо в глаза, то у Госсы перехватывает дыхание. Пальцы ее замирают в сантиметре от чужой кожи. Эльф в насмешливом удивлении приподнимает брови, но взгляд не отводит и даже мягко улыбается. Выступающих клыков совсем не видно даже на таком расстоянии. — Расслабься девочка, мы не на орденском смотре, а я не кусаю маленьких аасимаров. Мне несложно перед такой принцессой сидеть и несколько суток, но меня ждет еще целая гора куда более скучных, но важных дел. Действуй немного быстрее. Тебе же было интересно? — Я не принцесса, — незлобная насмешка в тоне бодрит. Госса отважно преодолевает последние сомнения, одними подушечками касаясь чужих щек. Теплая, гладкая кожа. Даже, наверное, мягче и приятнее, чем у мамы. Это значит… — А вы не вампир. В нечеловеческих глазах яркими искрами вспыхивает веселье. Аасимар смотрит с восхищением, зачарованная волшебными бликами. Тело словно в камень обратилось: ни двинуться, ни убрать руки – смотреть. — Что я слышу? Аэроус, ты привез мне на заклание своего первенца, а он считает, что я мертв? Знаешь, очень грубо - хоронить меня раньше времени: я планировал успешно работать еще не менее половины тысячелетия без боязни, что меня упокоит ретивый жрец Саренрэй или того хуже – верный пес Фаразмы. — Я не виноват, что твой дом такой страшный и мрачный. Тем более – как я мог разочаровать ребенка так быстро? — Действительно, зачем разочаровывать сразу, если можно сильнее разочаровать в конце? Как тебя зовут, принцесса? Горгосса моргает, вслушиваясь в теплый певучий голос, не сразу понимая, когда обладатель таких волшебных глаз обращается непосредственно к ней. А когда понимает - вздрагивает и быстро прячет руки за спину, будто снова пойманная на воровстве вишневых ватрушек. Косится на улыбающегося папу, а затем расправляет плечи и приподнимает подбородок, отчаянно жалея, что не может взглянуть на эльфа сверху вниз. — Я не принцесса. Я Горгосса Ка'Старье. И я совсем-совсем не разочаровалась! — Что ж, я, можно сказать, рад, Горг… — эльф разворачивается к папе. — Ради пятерки, Аэроус, скажи, что не ты дал ей это ужасное имя. Им же можно людей пытать. Я словно точильный камень пытаюсь выкашлять. — Твоим истинным именем можно пытать, грубиян. Я дал ей это хорошее, гордое имя. — В приступе осенней тоски? Нельзя было дать ей что-нибудь более благозвучное? — Эльф щелкает пальцами – в перчатках звук получается глухим, — Госса… Осса… Госсочка… Козочка?.. Ладно, сокращение очевидное. Сколько длилась мода на такое убожество? Пару лет? — Пару… месяцев, — в тоне папы неожиданно проскальзывает жаркое смущение. — Знаешь, я совершенно не удивлен. Твоим детям повезло, что их дорогой родитель смог так искалечить жизнь только одного из них. Принцесса, как тебя зовут папа с мамой? — Я не принцесса, — Госса начинает смутно подозревать, что такое стойкое игнорирование ее возражений отнюдь не следствие плохой памяти. — Папа зовет меня солнечным лучиком, но только дома, когда никто не слышит. А мама – ангелом! — Как очаровательно. Хорошо, маленький аасимар, я буду называть тебя Госсочка. Или Госса. Буду чередовать. Извини, но солнечный лучик очень уж длинно, а ангелок – сладко даже для меня. По рукам? — Да! Госса с готовностью пожимает протянутую ладонь, внутренне надуваясь от такого взрослого жеста. Еще никто с ней так не здоровался – и почему она думала, что эльф смеется над ней с папой? Никто не пожимает руки тем, над кем потешается. Ну, а прозвище… Что угодно лучше, чем принцесса! — Можешь звать меня Аригелис, Госса. Только не пытайся никак сократить, хорошо? — Хорошо. Аригелис - красивое имя. Легко ложится на язык, легко оседает в памяти. Госса на всякий случай повторяет его про себя пару раз, чтобы запомнить навечно, и успокаивается, с расслабленным любопытством разглядывая взрослых. Они так не похожи: папа широкоплечий, черноволосый, с сильными руками и серыми, словно лезвие, глазами напротив яркого, гибкого эльфа с глазами, цветом походящими на сочную молодую траву. — Знаешь, я могу не особо напрягаясь вспомнить около пяти десятков случаев из своей практики когда люди так пытались умилостивить мелких божков, карг или фей. Я, конечно, тоже в каком-то смысле фея, но даже такие очаровательные первенцы меня не слишком интересуют. Аэроус, у тебя же такое милое дитя – не жалко отдавать ее туда, где ее внешность будет, в лучшем случае, использована не так, как задумано, а в худшем – похоронена вместе с ней? — Я все решил сразу после ее рождения. Только милостью пятерых, да усилиями жрецов она и Ионелла пережили нападение. Я не желаю, чтобы моя дочь была беззащитной, если придется защищать свою жизнь. Свою и чужую. Кроме того – она аасимар. — О да, представляешь, я заметил. И что с того? Аасимаров в Андоране хоть ложкой ешь. В обучении здесь нет никакого смысла – девочка может сделать прекрасную карьеру в куда более простых и приятных специальностях. Научиться защищать себя – не проблема. — Ты не понял меня. Аасимары – ходовой товар на демонических рынках. Ты когда-нибудь видел спасенных оттуда? Мне вот довелось. И я не желаю такого конца для своей дочери. — Из Мировой язвы ты привез очень много странных страхов. Ты думаешь, что обучение здесь как-то снизит риск? Боюсь, что ты глубоко заблуждаешься, мой друг. Ее риски умереть не просто страшной, а и страшной, и нелепой смертью будут выше самой Крыши мира. Голос папы - низкий, мощный, накатывает словно приливная волна, чтобы быть разрезанным волнорезом звонкого говора эльфа. Такие разные и все равно друзья – почему папа раньше не рассказывал ей о нем? Наверняка у них есть много захватывающих совместных историй – у настоящих друзей они же должны быть, не так ли? Вот бы и у нее когда-нибудь появился такой необычный друг. — Как давно ты видел Мировую язву? Больше пятидесяти лет же здесь сидишь, как собака на привязи, а я всего двенадцать лет назад покинул ее пределы и помню, что там происходило, словно вернулся только вчера. Тринадцать с лишним лет идет Четвертый мендевский крестовый поход и у меня есть серьезные опасения, что закончится он может катастрофой. — Не сравнивай меня с собой, Аэроус. Уверяю тебя, твои опасения лишены оснований – я получаю отчеты с фронта куда как более подробные, чем твоя дорогая женушка в посольстве, и могу с уверенностью сказать, что Мендев вряд ли проиграет. По крайней мере – в этот раз. Пусть и горит сейчас ярче, чем Размиран в Пылающую ночь. — Я бы посмеялся над этим сравнением, если бы речь шла не об инквизиции Мендева и безобразной военной компании. — Если бы это сравнение не я сам придумал, то заплакал бы, — Аригелис трет переносицу. — Сомневаюсь, что стоит ждать каких-либо успехов или хотя бы взятия Дрезена, но выстоять Мендев должен без особых проблем. В конце концов, Страж-камни еще стоят. — И сколько еще простоят? Как бы на моем веку их не снесла новая волна демонов. Мендев годен только для того, чтобы быть живым щитом. Нужно готовиться обороняться самостоятельно. — Если ты хочешь, чтобы она сражалась с демонами – отдай ее в храм Иомедай. Пусть выучится на клирика или паладина – они будут слюни пускать на аасимара с ангельскими глазами. Инквизиторы же сражаются с ценителями альтернативных верований, которые считают, что служить какому-нибудь Дагону или Джезельде это очень разумное, во всех возможных смыслах, решение. А еще выискивают крыс, которые по вселенскому недоразумению имеют человеческий облик, и занимаются прочей грязной работой, — Аригелис неопределенно ведет рукой. — На всякий случай поясню проще, если ты все еще не понял - у меня здесь серьезная религиозная организация, а не культурно-просветительский центр для молодых поборников добра и справедливости. — За кого ты меня принимаешь, Аригелис? — За своего друга. Но не очень умного, хотя до этого я считал наоборот. Я тебе расписал, почему это плохая идея еще лет пять назад. Или семь? Впрочем, вижу, что слепого упрямства тебе все еще не занимать. — Когда-то ты мне говорил, что эльфы уважают свободу воли своих друзей. — Если бы я хотел навязать тебе свою волю, то приказал закрыть ворота прямо перед вашим носом. — Что же тогда сейчас уперся? Раздражение в голосе отца вынуждает притихшую Госсу съёжиться. Хотелось закрыть глаза и уши – разговор постепенно набирал обороты и находиться в непосредственной близости от спорящих мужчин стало крайне некомфортно. На цыпочках она прокралась вдоль противоположной стены – взгляды спорящих лишь с небрежной бдительностью скользнули по ней, - чтобы опуститься на корточки и прижаться к подножью алтаря. Черная атласная ткань приятно холодила кожу, отвлекая от этого непонятного спора. Папа говорил, что она придет сюда учиться – так почему тогда Аригелис что-то доказывает папе? Он считает, что она будет плохо учиться? Или что она не годится для него? Может быть, если она пообещает быть послушной, не сбегать и хорошо учиться, то взрослые перестанут ругаться? — …хочу тебе напомнить, что варка пельменей - это необратимый процесс. Ты не получишь свою милую солнцеглазую дочурку назад. В каком виде она тебе больше понравится – в сломанном или мертвом? — Мне понравится увидеть ее в рядах тех, кто будет сражаться с хаосом, — голос папы неожиданно становится мягким и уверенным. — Мне понравится увидеть ее сильной защитницей нашего мира от всей этой демонической мерзости. Мне понравится увидеть ее мудрым судьей, которой и в подметки не годятся эти убожества из Мендева. Хочу увидеть, как она опирается на мудрость пятерых великих властителей, а не на слепое следование догматам одного бога. Пусть ей будет сложно, пусть на это уйдут годы – никакое величие не получить сразу. Но я уверен, что моя дочь с честью исполнит свой долг и свое предназначение. Некоторое время Аригелис молчит, по-птичьи склонив голову и разглядывая папу в упор. Тишина такая густая, что резать можно десертным ножом – Госса боится дышать. — Ароден уже давно мертв, Аэроус. Забудь слово «предназначение» - оно умерло вместе с ним и его пророчествами. Осталась только судьба, — короткий жест останавливает собравшегося возразить человека. — Не вздумай спорить с эльфом, а уж тем более с эльфом - инквизитором на тему философии – иначе мы завязнем в безобразном диспуте. Эльф переводит взгляд на нее и в этот раз нет ни любопытства, ни веселья. Холодный и внимательный, он словно видит то, что скрыто за ее сияющими глазами, читает все ее шалости и проделки. Госса замирает, беспомощная, словно мышь перед выскочившей кошкой. — А что думаешь ты, Горгосса? — имя ее растекается в воздухе легко и свободно. Мир сужается до невозможно ярких фейских глаз. — Каково твое желание? «Желание?» Сердце пойманной птичкой забилось в груди – того гляди услышит обладатель острых ушей. Что она хотела? Чего желала? Ну, разумеется она хотела бы, чтобы папа не грустил. И мама не плакала. И Габриэль не болел. И чтобы все ее друзья могли радоваться вместе с ней, и чтобы капитан Юнеско не хмурился так сильно, и… и… Значат ли эти маленькие желания то, что она хочет защитить их всех? Означает ли это, что они – ее мир? Госса представляет, как все ее друзья смотрят на нее с восхищением – не тем, с которым смотрят на аасимара или даже могучего воителя из Орлиного ордена, но словно на Талмандора во плоти – и от этого размытого, нечеткого, но такого волнующего видения захватывает дух. — Я хочу защищать этот мир! Слова срываются с губ словно сами по себе. Сердце сладко, торжествующе сжимается от собственной храбрости, позволяя встать, с самым независимым видом отряхнуть несуществующую грязь со штанов и гордо приподнять подбородок. Даже то, что Аригелис устало качает головой не может поколебать ее уверенность в собственных словах. — Ох, летнее дитя. Защищать мир – дело, без всякого сомнения, хорошее, но при этом неплохо было бы подумать о еще одной важной вещи – о собственной жизни. — Она справится, — папа говорит непривычно тихо. — У нее память не хуже, чем у тебя, Аригелис. А предварительную подготовку я провел лично. Она будет хорошим инквизитором. — С такими яркими глазками она бы блистала в роли жреца. Или паладина, на худой конец. Или еще кого-нибудь, чья роль – вдохновлять и… да что уж теперь говорить, — эльф задумчиво теребит серебристые кончики волос. — Для инквизитора недостаточно иметь хорошую память и подготовку – нужна решимость. Железная верность божественным догматам и змеиная гибкость, чтобы добиваться поставленной цели. Госса слушает внимательно, сама не замечает, как съеживается по мере того, как отвага покидает ее сердце. Кажется, это впервые, когда от нее отказывались с таким упорством. Она не нашла слов, чтобы убедить его, и сейчас он откажет папе? Папа же наверняка расстроится, потому что она оказалась плоха. Недостаточно хороша. Пусть он не скажет об этом, но Госса же знает, как он печально смотрит, когда у нее что-то не получается. — Ладно. Хорошо. Допустим. Будь по-вашему, — эльф на секунду прикрывает глаза ладонью. — Я забираю твою дочь в обучение. Конечно, самолично учить ее не смогу – не так уж часто доводится бывать дома, но здесь есть более чем достойные наставники, которые натаскают ее вместе с остальными новобранцами. Ох, Аэроус! — робко вытянувшая шею Госса морщится от звенящего сожаления в голосе синхронно с папой. — У тебя было так много вариантов, но по какой-то причине ты выбрал самый дурацкий. Обними дочурку и иди расскажи своей жене, как все прошло. — Ты сделал все, что только было в твоих силах и я… Стой, — папа внезапно замирает на середине движения. — Ты хочешь сказать, что обучение начинается прямо сейчас? — Разумеется, — снова мягкая укоризна в голосе. — Я же здесь, потому что как раз новобранцев наскреб. Они уже недели полторы как начали обучение, но раз Госса подготовлена, то проблем с успеваемостью быть не должно. Или же ты… — эльф щурится слаще сытой кошки. — … передумал? — Нет… Нет, я не передумал. Папа странно неуклюже опускается на колени, разводит руки и Госса без колебаний бросается в его объятия, обвивает ручками сильную шею. Ее обнимают крепко-крепко, так, что дух захватывает. Целуют в растрепанную макушку, гладят по спине и нестерпимо хочется жалобно заскулить от каскада чувств, которых она не может понять – лишь страх ощущается четко. — Я буду стараться, папа, — торопливо бормочет, уткнувшись в закрытое кожей и сталью плечо, и часто-часто моргает. Ничего, что она не сможет прийти на день рождение Лили – она точно простит ее – и другие ребята простят. Пусть только папа не волнуется. — Поцелуй за меня маму, хорошо? И Габриэлю про замок расскажи – ему же нравятся страшилки. Невидимый Аригелис тяжело вздыхает на этих словах откуда-то сзади. Папа на мгновение сжимает руки еще крепче, а затем – отпускает полностью, отстраняется. Взгляд его нечитаем, сколько не вглядывайся. — Будь сильной, Горгосса. Ради нас всех. — Буду. Обещание она подкрепляет улыбкой – самой радостной, на которую только способна. Папа улыбается в ответ – он всегда отвечал ей - встает с колен тяжело и медленно. — Я вверяю ее жизнь в твои руки, Аригелис Тихий шорох. — Ты вверяешь ее в жизнь в руки Божьей Длани, мой друг. Горгосса оборачивается, на мгновение задерживает дыхание, а после - дышит глубоко и медленно, навечно запечатлевая в сердце видение. Стоящий перед черным, словно поглощающим свет алтарем прекрасный потомок фей. И за спиной его, освещенный косыми лучами послеобеденного солнца, из центра скрученной черной звезды скалится белый демонический череп с огромного витража.