Пока никто не видит

— Прошу, распологайся, — Инк широко улыбался, наблюдая за напряженным Эррором. Чернокостный же до сих не понимал, как оказался здесь. Как он согласился на нечто, по его мнению, абсурдно постыдное. И как радужному вообще взбрела такая идея, как рисовать его обнаженку. Это казалось издевательством, пыткой, насмешкой. И это бесило до чертиков. Но, скрипя зубами, он молчал и слушал совесть, что так и напоминала о случившемся год назад, когда он совершенно забыл о Дне рождения друга и в итоге пообещал, что в следующий исполнить любой каприз. И раз уже пошел на сделку с дьяволом, то отступать уже поздно. Наверное, поэтому он сейчас и здесь. Нервный и заведенный, как бомба, что готова взорваться отборным матом в любую секунду. С каждым вдохом и выдохом он нервничал все больше. С каждой секундой все больше приходило осознание, ЧТО он должен вот-вот сделать. Еще и Инк метался, как ужаленный, настраивая свет. И как тут расслабишься? — Все, раздевайся, — «обрадовал» его художник. — Хочешь, помогу? — Обойдешься, — прошипел Эррор. Он неуверенно коснулся краев футболки и медленно стянул ее. По обнаженным ребрам прошелся легкий холодок. Но поежился скелет не от него, а от пристального взгляда. И что? Инк все время будет так смотреть? Эррор коснулся резинки шорт. Ему обязательно их снимать? Он и так уже чувствует себя уязвимо. Радужный, видимо, не выдержал заминки и подошел, чтобы стянуть с него шорты, но чернокостный, ударил того по рукам со словами: — Еще раз коснешься — укушу. — Понял, принял, — легко улыбнулся художник, поднимая руки в применительном жесте. — Смотреть можно, трогать нельзя. Но давай, пожалуйста, быстрее. Не хочу, чтобы мои родители увидели, чем я занимаюсь. — То есть перед родителями тебе стыдно? — Нет, просто они не поймут. Ты лучше раздевайся, а не болтай. Судорожно вздохнув, Эррор стянул шорты. Его лицо вспыхнуло. Он старался не подавать виду, что смущен, но все равно зажимался. Да и чертов румянец на щеках. Хотя кто сказал, что он не от злости? — Ну и чего сидишь? Ложись, — скомандывал Инк, садясь напротив и держа в руках стилус и планшет для рисования. — И как мне ложиться? — скелету до жути хотелось прикрыться. Но вместо этого он тянул время. — Как Роза. Я же говорил, что хочу нарисовать тебя также. — Ты, вроде, не любишь мелодрамы и всю эту романтическую ерунду, откуда ты вообще знаешь эту сцену? — ложиться ну очень не хотелось. — Это классика, как ее не посмотреть?! Все, хватит говорить, ложись. Делать нечего. Эррор неспеша положил ноги на кровати. А затем также медленно лег. Расположил руки над головой. И замер, сгорая от столь смущаемого положения. Он чувствовал себя пойманным кроликом. А Инк — волк, что с ненасытным голодом смотрит на свою добычу. Жертву очередной несмешной издевки. Словно тот мстит за что-то. А за что, знают лишь черти, живущие у того в дурной голове. Эррор чувствовал себя абсолютно беззащитно. Отданным на растерзание жадным глазницам, что окрасились розовым садистским наслаждением. Эррор чувствовал себя неуютно. Точно Инк кому-то покажет этот несчастный рисунок. Ему ой бы как не хотелось этого. А еще фантазия рисовала, как Инк в какой-то момент не выдерживает, как тому становится мало просто смотреть, и он подходит, начинает трогать, хищником нависает над ним, скользит руками по ребрам, позвоночнику, тазу... И будь проклято все на этом гребаном свете, но Эррора это до ужаса возбуждало. Инк не мог не восхищаться Эррором. Его роскошными костями с трехцветной расцветкой. Кончики пальцев ярче солнца, красные фаланги, следовавшие за ними — марево заката, а черные пястные — надвигающуюся ночь. Ребра, изнутри горящие красным, как магма, обжигали не хуже огня. Снаружи черные, как море перед грозой. И такие же опасные. Засмотришься — утянут в бездонные глубины. В беспросветный омут. Позвоночник... Таз... Те изящнее и прекраснее ворса кисточки, создающего шедевр. И как тут не возжелать нарисовать. Хотелось даже коснуться. Вдруг Эррор пошевелился и опустил одну руку ниже. Инк, отложив планшет со стилусом, встал. Чернокостный весь сжался. Ему казалось, что бурные фантазии оказались правдивы. Он уже представлял столь желанные касания везде, где только нельзя. Внизу стало тяжело. Скелет молился, чтобы марево магии не начало собираться. Это же такой позор! И вот, Инк перед ним. Тот нагнулся. Навис над ним. Эррор зажмурился. Ощутил прикосновение к руке. Как тот осторожно поднимает ее, и... Все. Инк больше не касался. Эррор открыл глазницы. — Все, — улыбнулся Инк и, с издевкой прищурившись, спросил. — А ты ждал чего-то еще? Ну, я не против, если что, — и он коснулся ребер. Эррор забыл, как дышать. Надо как-то выкручиваться из ситуации. Иначе он конкретно опозорится. Вспомнилось его предупреждение: «Еще раз каснешься — укушу». И чернокостный, взяв ладонь Инка в свои руки, укусил ту со всей дури. — Ай! — воскликнул художник, отбирая руку. — Я предупреждал. — Хорошо-хорошо, теперь точно понял: смотреть можно, трогать нельзя, — сказал скелет, потирая укушенную руку. Инк сел обратно и принялся дорисовывать рисунок. «У нас была не любовь, это было насилие», — вспомнилась строчка Инку. И точнее их отношения не описать. Он же так старается подружиться, так восхищается им, так беспокоится, а Эррор так холоден. Никак к нему не оттает. А Инк всегда извинялся и шел на уступки! Даже когда не был виноват, как, к примеру, на уроках физкультуры, где он постоянно попадает Эррору мячом в нос. Что бы кто бы не говорил, но это чистая случайность! Каждый из мириада случаев! Ну... Вернее... Почти... Все же об Эрроре так приятно заботиться... Но большинство так точно случайность! Честно-причестно! «Твой взгляд глубже, чем Байкал» — и Инк полностью согласен. Это идеально описывает глазницы Эррора, хоть те больше и похожи на жгучие бурлящие вулканы. Такие же смертоносные. Однажды Инк засмотрелся на них и ему прилетело по носу дверью. «В тебе залежи изумруда или девичьих слез, как минимум», — Инк не знает, что насчет остальных, но по его мнению в Эрроре залежи снега, льда и разрушенных надежд. Он столько сил прикладывает, чтобы сблизиться с ним, а тот не поддается. Если бы Инк был уверен во взаимности чувств, если бы Эррор не отрицал тот поцелуй, то Инк бы показал всю свою любовь. «Одет в черное, ты — ночь? Или сволочь? Не знаю», — а Инк знает. Эррор сволочь, причем очень жестокая. Похитил его душу и не желает отдавать. Хотя зачем там отдавать, пусть подавится, лишь бы только ответил взаимностью. А что было дальше Инк не помнит. Процесс обещал быть долгим, не смотря на то, что времени не так много, как хотелось бы. Инк должен успеть сделать по крайней мере набросок и обозначить цветом основные места. Было бы гораздо проще если бы он откровенно не наслаждался происходящим и не желал растянуть этот момент на подольше. Отчаянно пытался запомнить каждую секунду, несмотря на ужасную память. Зрелище перед ним было слишком прекрасно. Ещё бы кое-кто не бухтел. Эррора откровенно потряхивало и он не знал от чего. От раздражения, ведь он чувствовал себя униженным, от злости, ведь художник от слова худо не просто рисовал, иногда посматривая, чтобы перенести черты на рисунок, а откровенно пялился на него, изучая каждый миллиметр разноцветных костей, как кажется Ошибке, слишком часто опуская взгляд к тазу, или от холода, хотя вроде в комнате более чем приемлемая температура. – Долго ещё? – Эррор старался не ворочаться, чтобы Инк снова не подошёл поправить его позу, но понимал, что долго это продлиться не сможет, рано или поздно кости начнут затекать и будет дико неудобно. – Нормально, – Инк улыбнулся, кажется, немного по садистски, прищуривая глазницы, хихикая на чужое бухтение. Как бы Эррор не старался откровенно не ныть, жалобы чернильному летели чуть ли не каждые пять минут, в основном за то, что тот отвлекается, откровенно залипая на чужие кости. Угрюмое личико уже было залито румянцем, особенно, когда после таких замечаний художник тихо смеялся. Секунды, минуты, часы.. полтора часа уже точно прошло. Терпение истончалось, пока не кончилось окончательно, и Эррор, с замученным хныканьем, просто развалился на кровати, ломая к чертям позу. – Хей, ну ты чего? – Инк подошёл к тому, откладывая стилус. – Я уста-а-ал! Руки уже затекли, спина болит, мне неудобно! Я лежу, не двигаясь, уже больше часа! – жалобно проныл чернокостный, откровенно жалуясь на всё что только можно. И тут же завопил, стоило Инку потянутся к нему чтобы исправить его положение – Я сказал не трогать! Но это особо не спасло, и его всё же чуть ли не заломали (пусть в основном и словесно) в нужную позу, уверяя, что осталось немного. Он не поверил. Но все же старался дальше лежать спокойно. И вот, наконец, после ещё около сорока минут, Инк довольно выводит последние мазки стилусом и ознаменует окончание сие спектакля короткой фразой: – Всё. Чернильный откладывает инструмент, рассматривая свою работу, и то как Эррор пулей начал одеваться, устанавливая, кажется, мировой рекорд. Скелет уже собирался вылететь из его обители, как вдруг остановился к шаге за его спиной и обернулся на готовую картину, тут же заливаясь румянцем. Это было так.. странно. Смотреть на себя, обнаженного, в столь сомнительной позе в столь сомнительной обстановке. Естественно Инк поменял фон с скучной квартиры на что-то более красочное и светлое, посреди чего угольные кости особенно выделялись. Он тут же отвернулся, сжимая руки в кулаки и буквально шипя на Инка: – Не дай Боже об этом хоть кто-то узнает, и ты хотя бы одной живой душе покажешь этот рисунок... Только попробуй и ты - труп, – он недобро сверкнул глазницами, быстро уходя. Возможно, это будет иметь последствия.