Пока никто не видит

— Кил, я хочу тебе кое-что предложить, — сказал Кросс входящему в квартиру Киллеру. — Я слушаю, — сообщил пустоглазый. — Я... — монохромный нервничал, — пересплю с тобой. Я, думаю, это будет единственный способ доказать тебе свою любовь... Ты, надеюсь, понимаешь, что я не стал бы делать это с кем попало? — Понимаю и... Я согласен, — после слов Найтмера эта идея Киллеру казалась крайне удачной. Он как раз хотел предложить то же самое. — Ну, тогда пошли в спальню?.. — неловко продолжил Кросс. — А Эпик? — монохромный же не хотел раскрывать их отношения. — Он ушел гулять. — Тогда... Пошли. Они молча прошли в спальню Кросса. Киллер закрыл за ними дверь. В комнате полумрак из-за закрытых штор. Кровать широкая, двуспальная и идеально заправленная самим монохромным. Кросс сел на нее. Одеяло смялось. Разноцветные зрачки устремились на пустоглазого. На щеках фиолетовый румянец. Жутко неловко. Как это вообще начать? Однако, судя по Киллеру, что начал раздеваться, тот чувствовал себя намного увереннее. — Вот так сразу? — Кросс смутился еще больше. — А чего тянуть? Все равно голышом будем, — кажется, вся эта ситуация для него была не особо-то и неловкой. — И то верно, — согласился монохромный и стянул с себя верх. Но только его. В то время как Киллер остался совсем голым. — А кто будет сверху? И есть ли у тебя смазка? Что-то я такого не помню, — задал вопросы пустоглазый. — Можно... Я буду сверху? Все же это я тут пытаюсь доказать свою любовь. И смазка у меня есть, я ведь... Ну... Тоже... Иногда, — в таком Кроссу было сознаваться стыдно, хоть и в этом не было ничего такого. — Окей, — а после Киллер хихикнул. Ему, блин, как всегда весело. — Ладно, ложись, а там уже как-нибудь пойдет, — он уполз на середину кровати. — Без проблем. Пустоглазый лег, а Кросс даже не знал, как ему быть. Тот лежит перед ним весь такой... Открытый... Что даже страшно. В горле ком. А от волнения горят руки и спина. Он подполз к Киллеру и, перебросив ногу через чужую коленку, навис над тем. На щеках еще больше разгорается фиолетовый румянец. Пустые глазницы, сама ночь, смотрит на него. Такие красивые... А кости, на вид такие хрупкие и тонкие, утонченные, еще прекрасней. И трогать всю эту красоту... Не по себе. Это, наверное, даже незаконно. Незаконно быть таким восхитительным, а касаться такой красоты — смертный грех. Но что волнует Кросса еще больше — это то, как бы не сделать скелету под ним больно. Как бы показать всю ту нежность и любовь, скрывающиеся под ребрами. И он сделает все для этого. Кросс наклоняется и ласково прикасается к губам Киллера. Пустоглазый приоткрывает рот, но тот вместо этого спускается дорожкой из поцелуев по подбородку к шее. На ней тоже такие трепетные касания, словно порхают бабочки. А потом линия продолжается вдоль плеч, дальше, к предплечьям. И вот Кросс уже целует его руки. Каждый пальчик, каждый миллиметр оказывается под лучами ласки. Долго. Медленно. Тягуче. Сладко. А после скелет переворачивает ладонь и прикасается губами к середине. Нежно. Со всей любовью. И... Просто невероятно. Потрясающе. Секс может быть нежным. У Киллера взрывается мозг. Разлетается на атомы, не желая собираться в кучу и понимать один единственный факт: секс может быть нежными. Он такого еще не видел. Отец душил проституток во время интима, стриптизерш называли суками и шлепали тех, да даже тот же мужлан грубо сжимал его кости, от чего после появились синяки. Но черт подери! Секс может быть нежными. Однако разум уже кидает его в ненужные воспоминания... Кросс кладет руки ему на ребра. Тот мужик, что отдал ему несчастный матрас за услугу, тоже первым делом коснулся его груди. И оцарапал кости. Руки этого... Этого были шершавыми и неприятными. Они сжали ложные ребра, оставив синяки, затем снова поднялись и прошлись по щиплящим ранкам, а после забрались внутрь, обманчиво ласково пройдясь по чувствительной стороне, а затем сползли под шорты, оставив и там боль с парочкой темных пятен. Киллер думал, что забыл тот миг, как страшный сон, но сейчас, когда монохромный гладит его тело, он вспоминает руки того мужика, ему снова противно, снова страшно, а паника снова подбирается к горлу. — Стой, — резко выпалил пустоглазый, выравнивания загнанное дыхание. — Что такое? Неприятно? — забеспокоился Кросс. — Я вспомнил того мужика, ну, который в итоге отдал мне матрас. Вспомнил его руки и... Мне немного не по себе... Черт, — Киллер закрыл предплечьем глазницы. — Давай я тогда буду говорить с тобой? Ты будешь слушать мой голос, и все воспоминания уйдут. Что скажешь? — честно? Монохромный не знал, о чем он мог бы говорить, но ради любимого он выжмет все из себя. — Хорошо. Давай попробуем, — согласился пустоглазый. Кросс глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он нервничал. И не знал, что говорить. Как действовать. Что можно, а что нельзя. Но Киллер же скажет, если что не так? Так что... Можно и попробовать. Монохромный вновь поднимает руку скелета и целует ее. Он смотрит тому в глазницы и горячо шепчет: — Я люблю тебя, — Кросс спускается ниже, прикасается к запястью. — Очень люблю, — губы на предплечье. Дорожкой из поцелуев ведет к плечу. У Киллера внутри все замирает. И шепот куда-то в ключицу. — Ты просто не представляешь, насколько, — трепетное касание губ в ту же самую ключицу. — Просто не представляешь, — поднимается выше, к шее. — Ты лучше Эпика или Дрима. Еще ни с кем я не чувствовал такого, — душа пустоглазого трепещет. Если это правда... А правда ли это? Боже, хоть бы была правда. Ему так охото верить в это. — Я буду любить тебя любым. И веселым, и грустным, и радостным, и серьезным. Хотя разве ты умеешь быть серьезным? — Кросс усмехается. Его шепот расходится горячими волнами на шее, точно растекается сама лава. От такого у скелета под ним бегут мурашки. — Хочешь, я буду проводить с тобой каждое утро? Будем как раньше спать в обнимку и вместе просыпаться, — и монохромный широко лижет шею. Киллер судорожно вдыхает. — Хочешь? Я очень хочу, — теперь там стало холодно и мокро. Но не неприятно. Щекотно. Но тот момент был что-то с чем-то. Хотелось еще. — Хочешь, я каждый день буду жарить тебе курицу? — поцелуй в шею. Руки на ребра нижнего. — Хотя так она тебе надоест. Но если захочешь, то я сделаю все для тебя. Только скажи. И тут Киллер подал голос: — Хочу, чтобы ты рассказал Эпику о наших отношениях. Кросс замер. Помолчал немного. А после, тяжело выдохнув, ответил: — Хорошо. Если это для тебя так важно. Я не буду отказываться от своих слов, — в глазницах и в носу Киллера щиплет. Кажется, он сейчас заплачет. Кажется, это правда. Кажется, тот действительно его любит. Неужто Найтмер был прав? — Я не хотел рассказывать, потому что он не знает о моей ориентации. Я боюсь ему рассказать. Но с другой стороны, если он не примет, то какой он после этого друг? Так что... Да, ты прав, нужно ему рассказать, — Кросс гладит ребра того. Успокаивает. Настраивает. Раззадоривает. — Хочешь еще раз скажу, что люблю тебя? Я люблю тебя. И сегодня я все докажу. Уже доказываю, — поцелуи сместились ниже, к ключицам. Он облизал одну из них и прикоснулся губами к верхнему ребру. — Потому что я хочу, чтобы мы были вместе. Разве слово «вместе» не прекрасно? Вместе спать. Вместе кушать. Вместе гулять. Быть вместе. Разве это не здорово? — руки уже щекочат позвоночник и игриво, самыми кончиками, заползают под ребра. Киллеру жарко от одной мысли, что монохромный может взять его душу. А почему бы и не попросить? — Кросс, коснись моей души. — Но... — Пожалуйста. Кросс помолчал. Задумался. — Я хочу этого, — сказал пустоглазый. Монохромный вздохнул и подрагивающими пальцами залез глубже, к перевернутому сердечку, в конце концов ответив: — Хорошо. Но взамен я тоже дам свою душу. — Зачем? — внутри него все сжалось от волнения. — Хочу, чтобы ты понял, что ты для меня так же важен, как моя жизнь, и что я готов настолько доверится тебе. Держи, — и скелет вытащил из груди свою душу. Киллер не мог поверить. Он утер набежавшие слезы. И чего он такой сентиментальный? Но Кросс, черт подери, действительно его любит. Как тут не растрогаться? Особенно после всего. После всех трепетных слов и нежных «я люблю тебя». Душа любимого, по-настоящему любимого монстра, у него в руках. Быстро бьется и обжигает ладонь. И пустоглазый намерен хорошо позаботиться о той. Он подносит перевернутое сердечко ко рту. Осторожно касается то языком. Чувствует, как душа Кросс на секунду замирает. Он сглатывает. И продолжает. Монохромный не может поверить ни ощущениям, ни глазницам. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Видимо, Киллер тоже собрался его возбудить. И он тоже включается в игру. Да, ему не хватит духа вытворить то же, что и пустоглазый, поэтому он мягко сжимает сердечко. Принялся мять, с удовольствием слушая постанывая и отвечая тем же. А рот решил занять поцелуями. Те рассыпались по ребрам. Переползали вверх и расцветали на ключицах. Особенно долго задержались на шее. Перешли на плечи и там же замерли. Так хорошо, что тяжело соображать. Но Кросс не собирался спокойно лежать: — Господи, Кил, как же я люблю тебя. Как жаль, что я не взглянул на тебя раньше. Сейчас я так тебя люблю. Я никогда не чувствовал такую сильную любовь. Как по мне она в сто, нет в тысячу, нет, Боже, даже в миллиарды или, Господи, мириады раз сильнее, чем к кому-либо... Киллер хихикнул. Кросс такой очаровательный. Так искренне говорит о любви. И почему он раньше не поверил? Хотя намного страннее, что сейчас нет мыслей о том, что такого, как он, нельзя полюбить. Нежность Кросс убивает все сомнения. Его слова — самый сладкий яд. Поцелуи — сильнейший афродизиак. Трепетность касаний к душе — лучший показатель любви. Пустоглазый уже ни о чем не думал. В голове лишь набатом бьет возбуждение. Внизу все тянет и горит, отчего у него уже вовсю стоит. Монохромный говорит что-то еще, но Киллер не слушает, просто лениво вылизывает душу того и ловит чистый кайф. Кросс тоже на грани. Поняв, что они дойдут до пика раньше, чем переспят, он достал из-под подушки смазку. Пустоглазый, кажется, этого даже не заметил. Монохромный, тяжело дыша, положил душу Киллера обратно и, открыв тюбик, увлажнил пальцы. Прикоснулся к бедру скелета и скользнул ниже. Тот замер в ожидании. Положил руку с душой на грудину. Закрыл глазницы. И дыхание такое же шумное. Внутри Кросса все сжалось. И он тоже замер, но в нерешительности. — Можешь... Сразу двумя, я часто трахаю... Трахал себя пальцами... Зажиматься не буду, — говорить тяжело, дыхание сгорает от пожара внутри. — Хорошо. Я начинаю тогда, — сказал монохромный и ввел в пустоглазого пальцы. Киллер слабо простонал. Поджал к себе ноги и развел колени в сторону. Сглотнул. А после тихо прошептал: — Поцелуй меня. И Кросс, не задумываясь, наклонился. Прислонился к губам и тут же полез внутрь языком, не забывая медленно двигать пальцами внутри скелета. Пустоглазый стал дышать еще чаще, с трудом отвечая на ласковый поцелуй. Тот запрокинул руки монохромному за шею и обнял его ногами за поясницу. Кости обожгли друг друга. Дышать невозможно. Невозможно ни двигаться, ни соображать. Осталась лишь нежность с миллиграммами страсти. А другого им и не надо. Им хватит и этой тягучей ласки. Этого неторопливого удовольствия. Им некуда спешить. И этот вечер будет долгим.