Forelsket

— Что? Сегодня не будет попыток надеть на меня ещё пару слоёв одежды? — Да ты, как я погляжу, и сам сообразил, что находишься за Полярным кругом.       Тарн прав. Даже капюшон толстовки туго затянут под подбородком. Шарф обмотан в два круга, а из-под рукавов куртки выглядывает толстой вязки свитер. Его Тайп обнаружил во вчерашнем пакете. — Ну да… Кстати, спасибо за свитер. Очень теплый.       Тарн кивает, прищуривась куда-то в даль. — Про деньги начинать разговор бессмысленно? Или хотя бы на этот раз возьмёшь?       Ничего не ответив, Тарн заводит мотор. — Зачем только спрашивал.       Ещё в первый свой приезд в Тромсё Тайп заметил, что историческая часть города не так велика. Да и вообще, можно сказать, что город с его красными домиками на фоне синего фьорда и горами, похожими на облака, — уже сам по себе достопримечательность.       Они сворачивают с главной улицы Storgata, когда на кончик носа Тайпа мягким пёрышком ложится пушистая снежинка. Затем ещё одна. Тайп смахивает их ладонью: — Мм… Снег? — Ага. Первый в этом году. — В конце октября? Разве он у вас не зимой выпадает?       Тарн смеётся, а Тайп замечает, что одна из снежинок прилипла к его ресницам и начинает медленно подтаивать, пуская что-то наподобие слезы по его щеке. Тайп ловит себя на мысли, что ему очень хочется стереть её, прикоснувшись к лицу Тарна, но он трясет головой, избавляясь от этого наваждения. — Что? Я не только бытовой, но и географический кретин?       Тарн мягко качает головой: — Потешный такой. — Да уж конечно.       Тарн выставляет руку, которую быстро накрывает снежный платок. А Тайп вдруг говорит: — В прошлый раз ты сказал, что иногда нужно просто идти, не зная цели и своего конечного пути. А что, если тяжело вот так? Двигаться дальше, не зная цели. — Почему тебе тяжело? Что тебя удерживает на месте? — Хм… зачем ты вновь всё сводишь ко мне? Разве я хоть словом обмолвился о себе?       Носком сапога Тарн поддевает с земли несколько упавших туда снежинок: — Нет, но ты уже не в первый раз спрашиваешь о чём-то так, будто ищешь ответы для себя.       Может быть, это далёкая страна. Чужой город. Может быть, человек, которого он знает меньше недели и вряд ли когда ещё пересечётся с ним на отрезке земного пути. Может быть, приближающиеся осенние сумерки и отливающий в свете вспыхивающих фонарей первый снег… Тайп не знает, что сейчас играет бо́льшую роль. Но он встаёт так, чтобы их профили были параллельны друг другу: — Когда-то я был уверен, что, если ты готов ради человека на всё, можешь рассчитывать на подобное и с его стороны.       На десяток секунд Тайп замолкает, ожидая, что Тарн начнет задавать уточняющие вопросы, вроде «на что ты был готов?», «ради кого именно?». Но Тарн молчит. Стоит параллельно ему, спрятав руки в карманах, и молчит.       Что ж. Подсказок не будет. Сегодня за всё отвечаешь сам. — Я и раньше знал, что меня тянет к своему полу. Но только на первом курсе решился… выйти из шкафа. Хах, — Тайп знает, что это не смех, а всего лишь его собственная защитная реакция, — в восемнадцать это казалось безумно смелым шагом. Я даже… даже гордился собой. В каком-то смысле.       Тайп вновь ждёт какой-то реплики. Что-то вроде спасительного мостика, который Тарн великодушно бросит ему, чтобы он смог продолжить свою нечаянную исповедь. Но Тарн молчит. — Он тогда был уже на четвертом. Душа компании, весельчак и умница. Только представь: какой-то никому не известный первокурсник стал объектом внимания такого популярного студента. Правда… С оговоркой.       Тайп замечает, что Тарн меняет положение и встаёт к нему лицом. — Сначала, за этими розовыми стеклами, я не придал значения его «давай пока не будем афишировать, что мы вместе». Ещё бы… Я же просто летал. Да, именно не шёл, не бежал… Просто какое-то летящее чувство в груди, и казалось, что я беспрестанно улыбаюсь всему миру, а мир улыбается мне в ответ. Разве мог я тогда сразу распознать, что то, кем он был для меня, отличалось от того, кем был для него я? Я был счастлив. Каждое утро просыпался счастливым и летел в университет, чтобы где-нибудь на перемене, украдкой, получить его поцелуй… И этого хватало, чтобы улыбаться до завтрашнего утра… Это было… — Forelsket.       Тарн произносит незнакомое слово так «по-норвежски». Во всяком случае, Тайп именно так определяет акцент и само звучание. Он ждёт пояснений.       Он же догадывается, что я не знаю значения. И снова молчит, будто бы я должен знать. — Что?       Тайп чувствует, что на него смотрят в упор. Но он не может сейчас сделать того же самого. — Forelsket, — повторяет Тарн всё с тем же акцентом, а затем вновь переходит на тайский, — наверное, его мама учила, мелькает в голове Тайпа, — эйфория, которая овладевает человеком, когда он только-только начинает понимать, что влюбился в другого. Ты ведь именно это чувствовал, верно?       Удивительно, но у живущих в такой суровой стране людей нашлось короткое, но ёмкое определение для всего того, что так обрывисто, быть может, даже косноязычно, пытался объяснить про свое тогдашнее состояние Тайп. — Да… Так и было. Но, как я понял много позже, это было одностороннее чувство. И самое обидное, что я не замечал очевидных вещей. Вернее, просто отказывался принимать их во внимание. То, что я чувствовал, окрыляло меня, делало храбрым. Я решился. Признался родителям и близким друзьям. Все прошло, на удивление, гладко… Конечно, по мере того, как узнавало всё больше и больше людей, находились «сочувствующие». Что-то вроде «жаль, что у вас не будет внуков» или «такой красавчик, ах, какая потеря для девушек» и прочая «псевдотолерантная» чушь. Но в целом, все было нормально. Меня никто не травил и не грозился проехаться по мне катком за то, что я «вот такой». А когда я сообщил ему о своей смелости, знаешь, что было его первой реакцией?       Руки Тарна, судя по звукам, что-то мнут в карманах. — Он схватил меня за локоть, отвёл в туалет и строго спросил: «надеюсь, про меня ты им ничего не успел ляпнуть?». И думаешь, что в тот момент я хоть на крупицу усомнился в его чувствах? Нет. Я, конечно, был обижен, сказал ему, что о нем не было и слова… «Но неужели мы всю жизнь будем это скрывать?» В ответ были все те банальные «что ты, малыш, конечно нет, потерпи ещё немного, так надо, а потом у нас с тобой всё будет хорошо». Ну да, «хорошо». Просто отлично. Хуже всего, что ужасная правда всего этого лежит тяжким грузом в сердце: мои чувства были вторыми или третьими по отношению к непониманию, разочарованиям или недоразумениям. Лишь много позже я осознал, что мы изначально были на двух разных путях, желая разных вещей.       Тайп слышит тяжёлый вздох, а в сизых сумерках лицо Тарна, на которое он наконец-то решается посмотреть, выглядит необычайно сдержанным и сосредоточенным. Он будто сканирует каждую эмоцию Тайпа. — У меня было столько возможностей понять, что с его стороны — это всё «не по-настоящему». Да и как можно не понять, когда на какой-нибудь студенческой вечеринке ты приобнимаешь своего парня за плечи и тянешься за невинными поцелуем в щеку, а он резко сбрасывает твою руку и цедит сквозь зубы «ну не здесь же!». Когда тебя отвергают вот так, без предупреждения или какой-то конкретной причины… Это больно. Я, если честно, даже сомневаюсь, что кто-то, кроме пары наших общих знакомых, вообще был в курсе, что мы вместе.       Тайп запрокидывает голову, ловя ртом снежинки. Горло обжигает низкой температурой, и он продолжает: — Всё случилось, — здесь Тайп вновь натянуто усмехается, — ну, знаешь, что там обычно случается. А перед самым началом второго курса, — он уже тогда выпустился, — мне преподнесли красивую «правду». Ещё и добавили напоследок: «тебе бы тоже не помешало взяться за ум, сам должен понимать, что такие отношения обречены». А в голове, сквозь всю эту боль, звучало: «Почему? За что он со мной так? Чем я так плох, что можно было заставить меня доверить свое сердце другому, а тот его — вдребезги?». Но ни на один из этих вопросов я не получил ответы. До сих пор не получил их.       Тайп замолкает, глотая своё отчаяние, когда слышит: — Так тебе всё ещё обидно, что кто-то не оценил твоих… кхм… «жертв»?       Что? М, Тарн. Вот оно что. Ну да, это всего лишь чьи-то разбитые надежды. Какой пустяк!       Тайпу очень хочется выплюнуть всё это в лицо выдыхающему клубы пара Тарну, но он, усилием воли сдерживая себя, произносит: — Я понимаю, в масштабах того, что ты потерял родителей, это не такая уж трагедия… Но я до сих пор думаю, что не поспеши я тогда, вовремя сними эти розовые очки и всё было бы проще… Я бы даже не стал никому признаваться. Мне попросту было бы неоткуда взять эту храбрость. — Серьезно? И как бы ты жил всё это время? — Как? Ну уж точно лучше, чем так, как это было. И есть. Я… Я просто был бы как все. — Не будучи собой. — Пусть так. Все равно было бы проще. — Не уверен.       К полнейшему изумлению Тайпа, Тарн осторожно берет его за руку: — Пойдем. — Куда? — Тайп не двигается с места. — В самое лучшее место для твоей уставшей души.       Высокое здание, напоминающее по форме треугольник. Во весь фасад возвышается крест. — Это… — Арктический собор, — Тарн чуть крепче сжимает его руку в своей, словно Тайп может сбежать. — По сути, лютеранская приходская церковь. — Мм… А ты — христианин? — Да. Войдем? — Не знаю… Разве мне можно туда? — А почему нет? — хихикает Тарн, увлекая его за собой.       Попав внутрь, Тайп поначалу настороженно озирается по сторонам, замечая ряды негусто заполненных людьми скамеек, огромный красивый витраж по центру, орга́н.       Они садятся неподалеку от выхода. Здесь тихо, пахнет воском, и до Тайпа доносятся низкие звуки струнных, а на контрасте с ними начинает звучать высокий мужской голос. — Что это? — Репетиция Рождественского концерта. — Здесь? В храме? — Да, — Тарн улыбается, глядя на это искреннее удивление, — здесь проходят очень хорошие концерты.       Больше Тайп ничего не спрашивает. Вместо этого он прислушивается к мелодии и к словам. Первая кажется очень знакомой, но вот слова он совсем не может разобрать. — Странно… Вроде знаю её, а текст совсем не понимаю. — O Helga Natt, он поёт её на норвежском. Наверное, ты слышал её когда-то как Oh, Holy Night. — Да, точно. Она самая, — кивает Тайп, а затем вновь начинает прислушиваться.       Конечно, оттого что теперь Тайп знает название, он не начнет автоматически понимать слова… Но шутка в том, что именно это и происходит. Тайп бесшумно шевелит губами, повторяя за тихо звучащим бархатным голосом:

Идя за нежно горящим светом звезды, Почувствуй трепет надежды И ликование уставшей души…

      Поначалу будучи в смятении, Тайп постепенно осознаёт, что это не голос того исполнителя, это Тарн, склонив голову, почти касаясь губами мочки его уха, тихонько напевает ему на понятном языке.       Они вновь на улице. Снег успел растаять, и под ногами шуршит ворох увядающих красок осени. — Надо же… Когда шли сюда — началась зима. А теперь снова осень, — без особых эмоций замечает Тайп. — Наверное, осень что-то забыла. Вот и вернулась, чтобы забрать.       Тайп плачет. Не рыдает, не всхлипывает, только роняет тихие слёзы. Его рука вновь оказывается в пальцах Тарна. Тайп поворачивается к нему лицом, он замечает, что день совсем угас и ветер хлещет вокруг них обоих. Тарн молча обнимает его. И так они стоят там, тесно прижавшись друг к другу под нависшим сиянием величественного Арктического собора. — Тарн… Я не знаю, есть ли слово в вашем языке или каком-либо ещё, чтобы описать то, что сейчас у меня внутри… Но сам я точно не сумею его объяснить. Может быть, дело в том, что губы Тайпа, когда он произносит имя Тарна, искусаны и мягки, или в том, как откровенно он рассказывал ему о своем прошлом, но Тарн говорит ему:  — А ты постарайся.