Корзинка слов

      Вот ты смотришь на меня и думаешь, наверное, «ну и рожа у этого типчика, страх какой!» и сбежать хочешь подальше, только чтобы не видеть. Понимаю, сам бы, может, да куда от себя-то? Только в одну сторону такое путешествие можно совершить, а я пока еще не могу. Да и, знаешь, не то чтобы меня так волновала моя внешность, чтобы из-за нее. И не скрываю я ничего, да, вот такой вот, что уж теперь. А другие да, другие, бывало, пачками уходили по дороге, по которой нельзя вернуться, потому что не могли свыкнуться с мыслью, что они гораздо хуже, чем им казалось. И я не про лицо сейчас. Вообще не про лицо...              Что головой качаешь? Не думаешь сбежать? Да, может, и не думаешь, может, и не пугаю тебя: ты других-то лиц и не видел, пожалуй, вовсе, молодой такой. Сколько лет уже этому? Почти десять. А тебе?.. Эх-ма!              Внимательно так смотришь, а будто не понимаешь, о чем я. Не понимаешь, что ли? Хочешь, расскажу? Да даже если и не хочешь — расскажу: чего тупо пялиться на пустую дорогу, когда кто поедет, кто нас подберет и подберет ли, а за разговорами и время быстрее тянется, правда? Слушай, короче...              Лет десять назад это случилось, чуть меньше, без нескольких месяцев, но не суть. Проснулся рано утром один мужик, назовем его, пусть Иваном, пошел в ванную, чтобы, значит, побриться, умыться, то-се. Воду включил, мыльце помазком взбил, бритву приготовил и к зеркалу, значит, подался и... замер в охренении полнейшем. Очнулся, когда бритва из рук выпала и о раковину грохнула, что даже трещина потом пошла на фарфоре. Иван принялся лихорадочно морду свою ощупывать, в зеркало чуть ли не носом упершись. Щупал, разглядывал и глазам своим не верил, потому что...              Не, чего прятать башку в песок-то: выжрано вчера было немало, но когда какие возлияния могли так все поменять, чтобы мешки под глазами были чуть ли не до губ, да чтобы морда была желто-бледная, как у китаезы какого-нибудь. Печень, что ли, отлетела? Иван себя пощупал слева, потом вспомнил, что печень вроде справа, там пощупал — ничего не болело. И блевать не тянуло. Ну кроме как от страха. Но мешки и желтизна — это так, херня, а вот взгляд...              Больше всего его глаза напугали: с красными прожилками, безумные какие-то. Вот недавно маньяка по телеку показывали, так у него как раз такой взгляд был: бешеный, полный ненависти. Вся подлость, гнусность, что была в душе — на лице. Иван от зеркала как черт от ладана, чуть не снес при этом полочку с флакончиками со всякой лабудой, вылетел из ванной и закричал. Громко, страшно. И сотни, тысячи сотен голосов откликнулись ему.              Он не был ни первым, ни единственным, кто в то утро не признал себя: почти все жители планетки нашей, исключая разве что совсем малышей ползунковых и глубоких стариков, кого жизнь и так уже изрядно погрызла, проснулись в тот день совсем не теми, кем засыпали. Шок, ужас, неверие, торг, депрессии — все стадии охренения были пройдены. Кто-то смирился, кто-то повесился или бросился с крыши, кто-то попытался разобраться, что же случилось...              Ученые, простые люди, энтузиасты, сторонники теории заговора в шапочках из фольги и сторонники теории божественного наказания с крестами в руках носами — все рыли носом землю в поисках истины. Думали, может, радиация какая, так никаких выбросов не было. Не биологическая какая штука, не химикаты. И ты знаешь, нашли. Не сразу, не в первый день, не в первый месяц, а после долгого, кропотливого раскапывания всей этой хрени, нашли. Оказалось, что...              Ты читал «Дориана Грея»? Не читал, конечно, куда тебе. Но хоть фильм-то видел? Там Бен Барнс, красавчик такой! Был, и он не без греха оказался... Не суть, короче, один художник нарисовал портрет этого Грея. И этот Грей творил всякие ужасы: девка там из-за него утопилась, разорился там кто-то, Грей бухал не просыхая, наркоманил, убил даже этого художника. И все его пороки на его портрете отражались, а он сам дожил до почтенных по тем временам лет — и ничего. Жив, цел, орел, все как в двадцать!              Это я к чему? Узнали эти ученые, в чем было дело: все поступки наши, все мысли даже — все отпечатывалось теперь. Только не на портрете, как у Грея, а на мордах, их после и лицами называть язык не поворачивается, прямиком. Такой детектор подлецов прямо на лицо, как говорится. И ничем уже не скроешь свой характерец гнилой, свои мыслишки, свои поступки: ни косметикой, ни пластикой, ни фильтрами инстаграма.              Поняли — еще больше самоубийств стало, убийств, разводов. Потому что если раньше о чем-то просто догадывался, то теперь все видел, не прямым текстом, но все же. А кто-то задумался: а что если перестать совершать плохие поступки, мыслить светло и позитивно, вернется все обратно или нет? И тут же толпы «святых» появились. Все друг перед другом извиняться принялись, заглаживать свое дерьмо. Только знаешь что... Не вышло у них ни хрена! Потому что фарш невозможно провернуть назад, потому что если уже сделал гадость, то обратно в себя ее не запихнешь, след уже остался. И не на морде твоей подлой, а на душе. И твоей, и того, кого ты...              И вот ходим теперь по свету такие вот расписные: поступки, может, и сегодняшние еще, а вот морды-то, рожи эти — позавчерашние. Так-то. Только те, кто еще ничего не знают, не понимают, слова еще не сказали, кроме «агу» и «ага», у тех еще личики ангелов. У большинства. У этого вот, что в корзинке, уже нет, он мамку свою убил. И пусть не со зла, пусть и не думал, а... На нем вина. На сыночке моем, Иване Ивановиче. Эх-ма!..              О, машина едет. Сейчас попросим подбросить нас куда-нибудь. Пойдем, Дружок, фьють. Тебе-то все равно, что у нас за морды, что мы натворили, тебя только колбаса в моем кармане волнует...