Корзинка слов

      Очередь споро двигалась, перед Максимом оставалось всего три человека, еще минут десять — и он все купит и пойдет домой. Пятница, отдых с бутылочкой пива и бутербродом с вкусной колбасой, футбол по телевизору. Хо-ро-шо!              — Мужчина, быстрее можно! Двигайте свои продукты, лента не работает, не видно?! — резкий голос вырвал его из мыслей, заставил суетливо начать перекладывать продукты по ленте ближе к продавцу. Кассир нервным, рваными движениями принялась выхватывать свертки, пакеты, банки у него прямо из-под рук, подносить к сканеру, что пикал с какой-то неимоверной для себя частотой, швырять продукты дальше. — Так трудно, что ли, я не понимаю!..              Максим покосился с опаской на руки девушки, ее ярко-красным маникюром, пожалуй, можно и убить, настолько длинными и острыми были ногти, пододвинул к ней поближе все свои покупки и ретировался на другую сторону кассы, чтобы собрать все по пакетам.              — Картошку взвешивали?.. — опять грубый окрик, Максим закивал торопливо: «да-да, конечно», поймал пакет с корнеплодами чуть ли не на лету, покачал головой. Злая какая-то барышня, движения дерганные, рваные, того и гляди, запустит банкой с пивом прямо в лоб. И с чего так нервничать? Устала, наверное, конечно, девять вечера, а она сколько тут сидит уже, и народу толпы ходят, но усталость не повод для хамства.              Или что-то случилось у... — Максим присмотрелся к имени на бейдже — Татьяны, что она такая? Заболела? Или домашние больны? А может, начальница накричала. Или посетитель нахамил. Хотя и это не повод, вообще ничего не оправдание так себя вести. А может, такой вот характер, бывают люди, которым все не то и не так. Эта Татьяна была, похоже, из их числа, как черная дыра, что не только сама по себе черная, мертвая, но еще и убивающая всех, кто заходит в ее пространство. Он был не очень уверен, что правильно понимает суть черных дыр, но казалось именно так: после встречи с пустотой-Татьяной все его хорошее настроение куда-то делось, словно она выпила его или выпачкала в своей черноте.              — Карта магазина? — Татьяна взглянула из-под козырька форменной кепки так, словно расстреляла взглядом, Максим непроизвольно сглотнул, протянул карту:       — «Винстон» синий еще, пожалуйста, две пачки... — страшновато было уже просить, но курево кончалось, а идти до ларька полквартала совершенно не хотелось. Грохнула шторка сигаретного стеллажа, кассир быстрым взглядом пробежала по пачкам, опустила обратно шторку, словно гильотину палач, встала нехотя, пошла к соседней кассе. Красиво пошла, легко шагая, плавно, хоть и быстро. Максим вдруг понял, что Татьяна на самом деле ведь очень даже ничего. Да, злая, дерганная, но стройная, это было видно даже с учетом дутой форменной жилетки, с длинными ногами, изящными руками. А прямая осанка и гордо посаженная голова напоминали о балеринах.              Да, ее бы в балет, пусть десятым лебедем, но... Максим все больше присматривался к ней, пока она шуровала сначала в одном, а потом в другом стеллаже в поисках его «Винстона», и воображение рисовало удивительно гармоничную картину: Татьяна в пачке на сцене, смотрит холодно, улыбается сдержанно и делает реверанс, а ее руки двигаются словно крылья птицы, длинные руки с изящными запястьями и тонкими пальцами. Очень красиво!              — «Винстон», — пачка полетела в Максима, он поймал ее, достал банковскую карту, чтобы рассчитаться. Татьяна вернулась на стульчик, рявкнула на следующего покупателя, чтобы придвигал продукты. Макс расплатился, забрал пакеты и отправился к выходу. Татьяна, похожая на юную Плисецкую и одновременно на злобную фурию, занималась его мысли весь путь до дома.       

***

— Девочка непременно звездой станет, вот увидите, мамочка, иначе и быть не может, Большой будет с Мариинкой за нее драться. Такая фактура, такая пластика! Конечно отдавайте ее в студию, какие могут быть сомнения, — Татьяна, тогда еще, конечно, Танечка, стояла под дверью, прижав ушко к щели у косяка, и слушала, о чем говорят мама и строгая женщина в темно-синем костюме, такая прямая, словно палку проглотила. Танечке было шесть, и она мало что понимала из разговора, кроме того, что ее, кажется, хвалили, но не подслушать не могла. Впрочем, разговор скоро отошел на задний план, потому что они с мамой вышли на улицу, где мама купила ей мороженое, фисташковое, ее любимое, и, увы, последнее — «Татьяна, теперь ты будешь учиться, и тебе придется следить за весом,» — на ближайшие пятнадцать лет.              Балетный кружок три года, в десять — хореографическое училище, часы работы у станка и в зале. Танечка работала над собой со всем усердием, на которое была способна, и это окупалось: «будущая звезда!», «наша звездочка», «новая Плисецкая» то и дело слышала она от педагогов, от наблюдателей, даже от товарок и их родителей. Танечка была уверена, что если не Мариинка, то хотя бы областной театр балета какого-нибудь региона ее точно примет, а там еще несколько лет — и можно будет и в Петербург или Москву попробовать.              Вот уже и восемнадцать, и Татьяна держала в руках диплом об окончании академии. Отчетный балет, и она звезда выпуска, лучшая ученица, танцевала ведущую партию Жизели, а потом ее долго не хотели отпускать со сцены, аплодисменты не стихали несколько минут, а цветы пришлось носить в такси в несколько заходов. Татьяна была счастлива и с радостью смотрела в будущее, конечно, у нее все будет хорошо: она звезда, она горит своей профессией, она обожает танцевать, она...              Она была никто и ничто в мире балета, несмотря на успехи в академии. Она не являлась ничьей протеже, у нее не было властных покровителей, бывшие педагоги уже восхищались другими, новенькими девочками, а ее родители не были настолько обеспечены, чтобы дать взятку тому, кому следует. Татьяну, несмотря на ее талант и выучку, задвинули далеко-далеко во всех смыслах, и ничто: ни поразительное трудолюбие, ни высокий уровень мастерства, ни прекрасные физические данные не могли ничего исправить. Звездочка боролась как могла: горела изо всех сил, пыталась добиться хотя бы немногим большего, чем имела. Она ведь имела на это право!              Звездочки горят-горят, пока не начинают тускнеть. А в конце концов они схлопываются и на их месте образуется пустота, черное ничто. Татьяна получила нервный срыв на почве постоянных отказов, подлостей, гадостей, что устраивали товарки по театру, обозлилась и ушла из балета. Касса в сетевом магазине ничуть не хуже. Совсем нет. А пустота... Что ж, и с пустотой можно жить.              — Пакет нужен? Двигайте продукты, не видите: лента не работает! — она рявкнула на очередного покупателя, потом вспорхнула со стула и в одно легкое плавное движение, словно исполняла партию, переместилась к другой кассе. — Карта магазина?..