Корзинка слов

      Похороны Алевтины Кузьминичны состоялись в солнечный, теплый весенний день, пятнадцатого мая. Могилка получилась аккуратная, нарядная, желтый песчаный холмик весь был покрыт еловыми ветками и пахнущими медом первоцветами. Николай Иванович, медленно бредущий с кладбища в сторону дома, подумал, что жене бы похороны понравились, пожалуй. Она всегда любила, чтобы было скромно, тихо, рядом — близкие и родные. И первоцветы она тоже любила, особенно нарциссы — цветы, что ей почти пятьдесят лет назад вручил Николай Иванович на их первом свидании. Да, ей бы понравилось.              Николай Иванович медленно поднялся по трем ступенькам крыльца, открыл дверь их — теперь только его — дома, прошел в залу. Все было как и всегда при Алевтине: вещи на тех же местах, запах ее духов, шаль на кресле небрежно лежала, словно хозяйка сбросила ее и ушла на минутку, а сейчас вернется и накинет на худенькие плечи обратно, но все же уже ощущалось, что хозяйки у дома больше нет. У дома — хозяйки, а у Николая Ивановича — смысла дальше жить. Кто-то видит смысл в своем деле, кто-то — в детях, а у Николая Ивановича весь смысл был его Алевтина. И теперь...              Он тяжело опустился в кресло, в котором раньше любила сиживать жена, взял осторожно в руки старенькую шаль, а потом уткнулся в нее лицом и беззвучно заплакал. Кажется, только в этот момент он осознал, что Алевтины действительно больше нет. Ни с ним, ни на этом свете., и надо ему учиться жить без нее.              Это было непросто, ведь с Алевтиной они прожили вместе полвека, воспитали четверых детей, как птички уже разлетевшихся по миру, делили и горести, и радости. Ссорились, не без этого, но все же жили хорошо, дружно, помогая друг другу во всем. Теперь же Николай Иванович мог рассчитывать только на себя. Впрочем, с хозяйством он справился, много ли нужно одинокому старику, а вот чем занять пустой день, время, что раньше они проводили вместе с женой за чтением или разговорами, не знал. Вспомнилось, как на похоронах жены одна из их общих знакомых сказала ему, что часто ходит гулять в старый парк, что там весьма неплохо, можно и компанию найти, Николай Иванович оделся и вышел на улицу.              Зачем он шел туда? Ради чего? Сам не знал, общаться ни с кем не хотелось, ноги шли плохо, яркое солнце слепило глаза, но он продолжал упорно идти, словно что-то его туда тянуло. Парк встретил запахом свежей травы и проклевывающейся листвы, пением птиц и шелестом ветра. Николай Иванович посмотрел на центральную аллею, полную отдыхающих: взрослые сидели на лавочках или прогуливались неспешно, а дети расчерчивали умытый весенним дождем асфальт классиками и вспоминали забытые за зиму скакалки и велосипеды, и свернул на боковую и безлюдную дорожку. Пока он не мог допустить рядом с собой других живых людей.              Так, в одиночестве, он дошел до самого края парка. Тут царило запустение: сыро, деревья и кусты давно не знавшие стрижки, сломанные скамейки, разбитые дорожки. И заброшенная детская площадка. Николай Иванович словно провалился в прошлое, увидев ее: когда-то давно они с Алевтиной водили сюда своих детей. Катали на карусели...              Николай Иванович подошел к покосившейся, обшарпанной конструкции, коснулся спинки некогда златогривой, а теперь грязно-серой лошадки, погладил ее. Достаточно было одного толчка всего, чтобы карусель, запускавшаяся от движения руки, пришла в движение. Правда, она не сделала и половины оборота и вновь застряла, но этого хватило, чтобы Николай Иванович захотел вновь жить, он нашел смысл!              Назавтра он пришел в парк с корзиной, в которой позвякивало несколько баночек. Вытащил одну, кисточку и, кряхтя, полез под брюхо карусели, чтобы смазать заржавевший механизм. Когда-то Николай Иванович работал на заводе и до сих пор прекрасно разбирался в работе шестеренок и валов, и даже возраст не был помехой, чтобы наладить работу привода. Немного масла, убрать старые листья — и вот уже карусель идет плавно, тихо, делает несколько оборотов, пущенная рукой мужчины, прежде чем медленно останавливается. Но крутиться — это одно, а внешний вид?              Краска у Николая Ивановича была лишь белая, которой они красили наличники, да немного красной гуаши, и, конечно, ее было недостаточно, чтобы вернуть былой наряд карусели, но Николай Иванович хотя бы мордочку одной лошадке смог нарисовать. Довольный делом рук своих он отправился домой, а назавтра, придя вновь, он с удивлением нашел на старой площадке троих детей. Они смотрели на карусель с восхищением и вовсе запищали от восторга, когда Николай Иванович, крутанув специальную ручку, запустил ее. Дети катались не меньше часа, прежде чем старик сказал им, что очень устал. Тогда они убежали, взяв с него обещание вернуться завтра, а он сказал, что придет, только если они приведут взрослых, чтобы всем вместе привести площадку в порядок.              Дети не подвели: на следующий день на площадке собралось уже не меньше десяти человек. С метлами, граблями, лопатами, топориками они быстро вычистили заросли, исправили дорожки. А потом кто-то принес несколько ведер разноцветной краски, и к вечеру обновленная площадка уже сверкала всеми цветами радуги. Особенно радовали глаз лошадки на карусели.              Так день за днем Николай Иванович после завтрака стал приходить в парк, чтобы катать детишек на карусели, рассказывать им сказки, что когда-то рассказывал своим детям, присматривать за ними, если родителям нужно было по делам на часок-другой. «Знаешь, Алевтина, а я ведь нашел смысл жизни. Ты не подумай: я про тебя не забываю, милая моя, но вот видишь как...» — говорил Николай Иванович жене, улыбаясь на небо. Еще поживет, еще потеплится, пока вот смех детский с карусели, запускаемой его пусть уже не такой сильной, но все же уверенной рукой, слышится.              А потом карусель сломалась. Все имеет свой ресурс, и ее механизм тоже сносился. Николай Иванович пытался его починить, но запчастей было достать неоткуда, а самому ему было невозможно сделать таких деталей. Дети перестали приходить, хоть и нравился им старик, но все же на новеньких качелях, что поставили у центральной аллеи, было куда веселее. Площадка вновь начала зарастать, замусориваться...              Николай Иванович умер десятого сентября. На похоронах его было тихо, спокойно, только близкие и родные. Рядом с холмиком с крестом, на котором была табличка с именем Алевтины Кузьминичны, появился другой. Еловые ветви закрывали его целиком, а поверх все было в пахучих астрах. Николаю Ивановичу они нравились.