Корзинка слов

      — И как ты оказываешься тут еще раньше, чем я подумаю о тебе? — его голос хриплый, чуть дрожащий сегодня. И у рук легкий тремор, я отмечаю это, хотя он и спрятал их в карманы. Нервничает? В ответ на его вопрос лишь поднимаю саркастически бровь. Он тушуется, отводит взгляд, покусывает губу, трет щеку, покрытую сизой щетиной. Что-то с ним не то определенно: давненько — да никогда, пожалуй, — не видел его небритым… — Ах да… — кивает, смотрит под ноги, носком туфли скребет мерзлый песок дорожки, оставляя на гладкой коже некрасивые полосы.              Кривлюсь — не люблю несовершенства во внешнем виде, — спрыгиваю с высокого парапета, на котором, устроившись в ожидании, грелся под лучами весеннего робкого, но все же солнышка, поправляю сползшее пальто, слишком жарко в нем и в костюме, потому снял его и просто накинул на плечи:              — Пройдемся, Патрик?.. — звучит, как вопрос, но на самом деле, он это знает, я не жду его ответа.              Шагаем по аллее, я постукиваю оконечностью зонта по бордюру, независимо от меня выходит какая-то до боли знакомая назойливая мелодия, пытаюсь вспомнить ее, но мой спутник издает какой-то хрип, видимо, собирается с силами, с мыслями, и я отвлекаюсь, возвращаюсь из грез в реальность, смотрю на него. За эти пять минут нашей прогулки у него на лбу выступила испарина, уши покраснели, а от щек, напротив, отлила кровь. Его удар сейчас не хватит?..              — Все в порядке? — спрашиваю участливо. Не то чтобы у меня был высокий процент человечности, но все же не хочется, чтобы Патрик скончался прямо сейчас на глазах у прочих фланирующих по парку горожан, на нас и так засматриваются. Причина тому, как и всегда, мой внешний вид: меня часто сравнивают то с кинозвездой прошлого, то с Воландом, — и инстинктивно еще больше расправляю плечи, пальто тут же предательски ползет вниз, прихватываю его за меховой ворот, волоски приятно щекочут кончики пальцев. Есть в этом что-то такое… возбуждающее. Как и в ощущениях, когда касаешься прохладного металла ручки зонта, если без перчатки, или шершавого камня парапета. Как когда ощущаешь запах травы после дождя, сладкого пирожного в пекарне или свежей крови. Или как когда слышишь очередной зов…              — Да! — рявкает Патрик так громко, что на нас оглядываются. Морщусь непроизвольно: ненавижу излишнюю эмоциональность, а проявление таких сильных чувств на людях — тем паче.              — Идем-ка, — подхватываю своего спутника под руку и, не обращая внимания на возможные возражения, чуть ли не волоком оттаскиваю на боковую аллею, подальше от семей с детьми и счастливых парочек. Усаживаю на скамью — да он сам падает на нее кулем, словно ноги разом отказали ему, — устраиваюсь рядом, выдерживая осанку и паузу, но Патрик словно воды в рот набрал, хотя сам, сам жаждал этого разговора, и приходится все же надавить на него, чтобы он разродился наконец. Не очень-то я это тоже люблю — давление, но ничего не попишешь. — Итак, зачем ты хотел встречи?..              Я могу это узнать и так, но нужно, чтобы он сам сказал мне, таковы правила. Я кошусь на него: он теребит нервно белоснежный носовой платок, что даже трещит плотная ткань. Нет, он меня сегодня удивляет, серьезно! Никогда, даже в самую первую нашу с ним встречу, я не видел его нервным, разбитым, жалким. А ведь тогда у него были все причины быть таким.              В нашу первую встречу он валялся у меня в ногах. В буквальном смысле — лежал на полу, сил не было даже встать на колени, подводили слабые руки. Да он даже головы поднять не мог, смотрел на носки моих ботинок, неловко вывернув шею, говорил тихо, захлебываясь словами и кашлем. Долго говорил. Зачем я слушал, я ведь и так знал, что он мне хочет предложить, а смотреть на чужое унижение… Это тоже не входит в список любимых занятий. Но почему-то смотрел на него умоляющего, еле живого, отключающегося временами, слабого физически, но сильного духом. Совсем не такого, как сейчас.              Что с ним? Что ему может быть нужно, чтобы так переживать? А главное, что он за это может предложить? У него есть все возможное, что можно было желать, и в то же время он не обладает ничем, чем он мог бы заплатить, потому что это все и так уже принадлежит мне. Он все отдал, все, что имел.              Он отдал мне свою преданность, когда обменял лучшего друга — Кристиан Бейз сгорел за два месяца от мононуклеоза — на контрольный пакет акций в общем бизнесе. Он потерял свою любовь, когда попросил устроить свадьбу его единственной дочери со стариком из знаменитой семьи, он всегда мечтал войти в древний и богатый клан. Он лишился совести, когда предал свою Родину. Я всего лишь свел его с нужными людьми на другой стороне света, а он продал им свою страну да еще и утащил за собой нескольких близких ему людей, теперь они тоже изменники. Он отдал мне… Да он весь принадлежал мне! И вот теперь…              — Так чего ты хочешь? — я склоняюсь в его сторону и чувствую исходящий от него острый запах безысходности. — О чем ты хочешь просить?              Он молчит, молчит, кусает губу, дерет многострадальный платок. Не смотрит на руки, не смотрит на меня — пустой взгляд куда-то вперед, а на самом деле, я понимаю, внутрь себя. Что он там пытается сейчас найти? Силу? Уверенность? Решимость? Я не тороплю, к чему: у меня все время мира. Жду, когда он все же дойдет до крайней точки.              Ему требуется немного времени, он выдыхает шумно, с таким звуком спускается воздушный шарик, если не завязать хвостик, обмякает, мрачнеет еще больше, мертвеет на глазах:              — Я хочу внести изменения в наш договор, — говорит глухо, все еще не глядя на меня. Вздергиваю бровь: изменения? Мы обговаривали условия не один час, чтобы все было честно, чтобы потом не было никаких лазеек ни для меня, ни для него, только так и вести бизнес, а иначе не стоит и браться. И вот что он сейчас надумал?..              — Какие? — интересуюсь все же, когда понимаю, что он не продолжит без моего толчка. Он все же поворачивает ко мне лицо: пустые совсем глаза смотрят устало, печально, но полны решимости.              — Я хочу убрать условие об отсрочке платежа по первой сделке… — произносит четко, но быстро, видимо, чтобы не передумать на полдороге. И ввергает меня в шок.              Меня. В шок.              Разворачиваюсь к нему всем корпусом, открываю рот, закрываю. Пытаюсь собраться с мыслями, потому что он действительно меня очень удивил. Очень. Не то чтобы никто о таком не просил — просили. Многие. Но от него я этого никак не ожидал: он всегда был уверен в своих желаниях, в своих целях, а сейчас он просто все это единым махом уничтожает. Почему? Не понимает последствий? Да не болен ли он?              — Ты хочешь, чтобы… — я не завершаю фразы, сжимаю крепче рукоять зонта, острый край впивается в ладонь, отрезвляет будто бы. — Если это твое желание — я не собираюсь ему препятствовать. Но хочу уточнить: ты же понимаешь, что ты… ну… умрешь тогда?              Он предал своего друга, и я забрал у него способность дружить, поддержку и опору другого человека. Он предал свою дочь, и я забрал у него способность любить и быть любимым. Он предал свою страну, и я забрал у него возможность когда-либо быть дома и вообще заиметь место, что он мог бы назвать домом, теперь он вечный скиталец и везде будет чужаком.              Он так боялся смерти, так не хотел ее, что пообещал мне свою душу. Взамен я забрал у него болезнь, с которой он впервые и обратился ко мне за помощью — последнюю стадию рака. Он должен был передать мне свой бессмертный сгусток энергии перед самой кончиной, я согласился на это условие, а теперь он…              — Ты не боишься смерти?              Он кивает, потом мотает головой, облизывает нервным жестом губы, запрокидывает голову. Я вижу, как блестят его глаза, видимо, он не хочет, чтобы я видел, как он будет плакать. Я отворачиваюсь, но все равно понимаю, что он не может сдержать слез, по ноткам в его голосе:              — Нет, — он делает паузу, а я уже знаю, что он дальше скажет. — Умирать не страшно. Теперь — нет. — Следующую фразу мы произносим в унисон: — Умирать не страшно — страшно жить!              Я перевожу на него взгляд: слезы текут по его щекам.              — Страшно такому вот с самим собой жить. На что я променял свою жизнь? Все, что имел…              Ему больно, а мне — радостно. Потому что я выполнил свою задачу досрочно, и за это мне будет полагаться награда. Я улыбаюсь, уже представляя, как меня похвалят за выполненную отлично работу. У нас, как и у людей, тоже есть свои слабости. И свои страхи: нам страшно потерять милость и расположение нашего хозяина, целую вечность жить без них было бы невыносимо.