Catuskotika

Пропасть. Огромная и глубокая. Всепоглощающая. Всепожирающая. От неё несёт холодом истинной пустоты. От неё несёт кровью и серой, и горячим запахом пепла. Эта пропасть - проклятое место. Рядом с ней не выживает никто и ничто. Даже серые скалы, что высятся вокруг пиками, склоняются своими вершинами к центру разлома, будто их постепенно затягивает внутрь, и однажды эта пропасть поглотит всё вокруг и завалится в саму себя, чтобы... Сделать что? Исчезнуть навсегда? Или разрастись и поглотить огромной чёрной пастью все прилегающие территории? Ответ знает лишь время, но оно не любит забегать вперёд.

***

Дазай открывает глаза и вглядывается в темноту. Дождь негромко стучит по стеклу. Часы тикают равномерно: тик-так, тик-так, тик-так. Где-то с крана капает вода: не то на кухне, не то в ванной. Шелестят перебираемые сквозняком листки, высыпавшиеся из упавшей с края стола папки. Сухие отчёты, стикеры с пометками и фотографии, содержащие не самые приятные изображения. Взгляд коньячно-карих глаз скользит по ним с брезгливым безразличием и останавливается на редком исключении - фотографии молодой невесты в воздушном белоснежном платье на западный манер. «Вы должны раскрыть это дело», - звучит в голове голос босса. Дазай, если честно, ненавидит его. И босса, и его голос в своей голове, и всё это чёртово дело. Когда он начинал службу в полиции, то рассчитывал патрулировать город, выезжать на места происшествий вроде аварий или пожаров и откликаться на звонки, содержащие в себе жалобы на шумных пьющих соседей. Дазай не собирался подниматься по карьерной лестнице, не собирался выделяться и уж точно не собирался становиться следователем. Но любопытство в очередной раз сыграло с ним злую шутку, и Дазай очень неудачно порылся в старом архиве, в который его отправили вместе с Анго, наводить порядок - самая неблагодарная работа, по мнению бывалых полицейских. И если Анго и в самом деле начал стенать, когда увидел, в каком состоянии находится архив, больше похожий на бумажную свалку, то Дазай пребывал в восторге - покопаться во всём этом виделось ему исключительно интересным. Он и покопался. Да так, что об этом узнал сторонний специалист по имени Эдогава Рампо, которого порой привлекали тайком к раскрытию особенно запутанных дел, а после и собственное начальство. - Прав был коллега Фёдора-сана, всё горе от ума, - едва слышно бормочет Дазай. Взгляд скользит на часы, и из груди рвётся вздох. Наверняка карри, принесённый Одасаку, уже остыл. А ещё стоило бы закрыть выбитую ветром форточку, если Дазай не хочет ездить на работу с воспалённым горлом и насморком. Но его тело ощущается куском камня, и двигаться нет ни сил, ни желания. Вот только надо. Надо как-то собраться и поднять со стула затёкшее тело, потому что если Одасаку решит заглянуть и вновь найдёт его в таком «замороженном» состоянии... Что ж, крику будет очень много, а Дазай так сильно ненавидит шум. Анго был тем, кто озаботился этим вопросом, заявив, что Дазая нельзя оставлять без присмотра, и сделал дубликат ключей, с нахмуренными бровями вручив его в руки Оды, живущего буквально на соседней улице. Аргументом стало состояние съёмной однушки Дазая с интерьером тюремной камеры: низкий стол, старый скрипящий стул, футон. Ну, и ещё старый телевизор и громоздкий книжный шкаф, оставшийся от хозяйки квартиры, на содержимое полок которого Дазай даже мельком смотреть не хочет, не то что прикасаться. Любовные исторические романы такая мерзость. Но, несмотря на всё это шоу и громкие слова, призванные отвлечь внимание, Дазай знает, в чём дело на самом деле. Проблема не в пустых серых стенах и не в холодильнике, из содержимого в котором обычно только лёд в морозилке. Анго просто переживает о нём, как и Ода, и пусть шрамам на запястьях Дазая почти пять лет, это ничего не меняет. В сумраке, сгустившемся из-за начавшегося с полчаса назад ливня, плохо видно, но Дазай чувствует борозды под подушечками пальцев, когда ведёт ими по коже. На работе он скрывает запястья под бинтовыми повязками, но в целом этих шрамов нисколько не стыдится. Это больше напоминание о непростом прошлом, в котором Дазай до сих пор не может разобраться, потому что помнится всё отчего-то весьма спутано и смазано, блёкло. С его идеальной памятью на слова, лица и события это удивительно. Особенно если учесть, что сложный период в его жизни длился без малого семь месяцев. Хотя можно ли вообще обозначить всё происходящее словом «сложный»? Дазай не уверен. Всё началось с ранения Оды, как считает Анго, но Дазай знает, что это не так. Да, когда какой-то ублюдок из подворотни проткнул бок его друга ножом из-за попытки спасти полуодетую клубную девицу, он ужасно перепугался и примчался в больницу, позабыв о верхней одежде, но бездна, которая начала сниться ему и преследовала на протяжении бесконечных ночей, вряд ли была вызвана именно этим случаем. Дазай не мог объяснить это словами. Он просто чувствовал, что тяжёлые мутные сны, оседающие под утро горечью на языке, имели другую причину в корне своего появления. Какую? Дазай не может ответить до сих пор. О чём он мог бы рассказать, если бы захотел обнажить душу, так это о терзаниях этой самой души. Эти сны - кошмары - о бездонной пропасти, боли в израненных ступнях и тяжёлом воздухе, забивающем лёгкие до тошноты и неприятного давления изнутри, изводили его, рождая усталость, вялость и сонливость. А ещё Дазай начал чувствовать себя странно. Ощущение, когда есть срочное дело и нужно поскорее его выполнить - оно постоянно было рядом с ним. Это не касалось работы, не касалось каких-то личных дел, не касалось... Ничего. Дазай не знал, куда ему нужно пойти, что сделать, и это сводило с ума. Шрамы - результат бессонницы, порождённой нежеланием и дальше терпеть муть неясных снов. На тот момент Дазай, перешагнувший через курс и догнавший Анго и Оду, вместе с ними проходил практику в полицейском участке и решил перегрузить себя, подписавшись на дополнительные обязанности и подсев на кофеин во всех его проявлениях. А потом он уснул дома - как вырубило - только для того, чтобы спустя считанные минуты свалиться с дивана с широко распахнутыми глазами и залитыми чёрной кровью руками. Был это сон во сне или галлюцинация на почве сенсорной депривации, Дазай ни тогда сказать не мог, ни сейчас. Что он помнит, так это как трясущимися пальцами схватился в ванной за лезвие и начал резать кожу, чтобы убедиться, что его кровь самая обычная, красная, и что его руки - не нечувствительные куски мёртвой плоти и способны чувствовать боль. В больнице он тогда пролежал долго. Анго и Ода кружили вокруг не то наседками, не то готовыми растерзать акулами, если он только посмеет дёрнуть лишний раз хоть пальцем. После было пленение Рапунцель в башне, и если поначалу Дазай думал, что за ним будут периодически приглядывать и всё, то - как же он ошибался. Его друзья дежурили у него дома посменно, и никакие заверения в том, что это случайность, и что с Дазаем всё в порядке, не действовали. Наверное, потому что он всё так же продолжал намеренно лишать себя сна, а если засыпал, то просыпался, задыхаясь и подвывая от неясного ледяного страха, сковывающего его изнутри. - Со мной всё в порядке, Одасаку, - напряжённо повторял Дазай, стоя на пороге кухни. - Серьёзно, это просто расстройство сна. Переучился, и экзамены скоро. Нервы ни к чёрту. - Конечно, - соглашался Ода, выставляя тарелки с завтраком. - Вот, ешь. Твоё успокоительное с водой на столе. - Аргх! Ты невыносим! Ты и Анго, вы оба! В настоящем Дазай рад, что друзья тратили не часы даже, дни, чтобы быть рядом. Конечно, это раздражало и изрядно бесило, но Дазай понимал - его поехавшая психика и вскрытые вены говорили громче любых возможных слов. К тому же, оставаться наедине с самим собой было пытке подобно. Мозг, привыкший анализировать всё вокруг, брался вспоминать детали кошмаров, обмозговывать каждое действие Дазая в реальности, и невозможность понять, прийти хоть к какому-то выводу порождала дичайшую головную боль. А потом всё закончилось и закончилось очень резко. Однажды утром Дазай проснулся хорошо отдохнувшим и просто понял - вот и всё. Этому не было никакого логического объяснения, и Анго с Одой ещё целый месяц почти жили в его квартире, но это и в самом деле было так. Кошмары исчезли вместе с беспочвенным страхом, всё это время терзавшим изнутри, унося с собой и холод в сердце, и спутанность мыслей, и дурные ассоциации, и появившуюся непонятно откуда невозможность смотреть в глаза своим зеркальным отражениям. Бесконечные месяцы кошмаров оборвались будто по щелчку пальцев, как нить обрывается под лязг лезвий острых ножниц. Дазай постепенно вернулся в ритм привычной жизни, и лишь шрамы на запястьях остались в память о том времени, когда ему приходилось с краской стыда на щеках просить у Одасаку денег в долг, потому что его счета за свет кусались, буквально - спать или нет, но он не мог сидеть в темноте. Она его пугала. Тем непонятнее для Дазая происходящее в настоящем, в котором темнота - его лучшее успокоительное. Отсутствие света, которое в тот период могло довести его до молчаливой истерики, в настоящем ощущается истинным блаженством. Особенно, когда ему нужно подумать. Поэтому в квартире за годы жизни в ней так ничего и не поменялось. Дазаю нравятся голые стены, обилие холодного пустого пространства и как тени заполняют всё вокруг, как только солнце опускается ниже, скрываясь за высящимися со всех сторон жилыми многоэтажками. В такие моменты он садится по центру комнаты на полу или на стуле и позволяет своему вниманию рассеяться, а мыслям унестись прочь. И кажется, что он видит всё. В окружающей его темноте как на настоящих досках появляются фотографии и заметки. Строки отчётов плавают вокруг гибкими лентами. Бисером, который нужно собрать, кусочками пазла, который нужно сложить в единое целое, все теории Дазая, все его предположения взвиваются в воздух, зависают в нём, будто пыль, и иногда Дазаю кажется, что он может даже коснуться их, ощутить, потрогать. Он слышит слова в своей голове: сказанные Анго и Одой, судмедэксперта, свидетелями, дежурными полицейскими, первыми прибывающими на места происшествий, и ропот окружающей толпы - причастной и любопытной шушеры, которую быстро разгоняют. Всё это парит вокруг него, и сознание Дазая - чёрный дым, обволакивающий всё вместе и каждую деталь в отдельности, что в итоге позволяет ему найти ответы на все вопросы. Но это чёртово дело... Очередной порыв ветра заставляет встрепенуться, и Дазай ёжится от холода и тут же охает от боли в затёкшей шее. Все ощущения реального времени обрушиваются на него, и три часа статичной позы аукаются не самыми приятными судорогами в резко потревоженных мышцах, когда он поднимается с футона и направляется на кухню. И ладно был бы хоть какой-то результат, хотя бы по одному случаю из всех, но нет. Как Дазай ни крутит эти убийства вместе и по отдельности, он не понимает ни черта. С одной стороны всё так тривиально, просто и понятно, а с другой... С другой стороны, он не обманул Анго, когда сказал о своей интуиции. Она никогда не подводила Дазая, и он уверен, знает почти наверняка, что с таким они точно никогда не сталкивались. Возможно, не сталкивался вообще никто. Единственный вывод, к которому сумел прийти Дазай - орудует человек, умеющий раскапывать грязные истории из прошлого своих жертв. И пусть все вокруг пытаются делать вид, что жертвы - невинные агнцы, потому что являются известными в той или иной степени людьми, Дазай уверен наверняка - получили они сполна именно за свои грехи. Правда, к этому выводу он пришёл только после последнего убийства. До этого Дазай считал, что в деле замешан убийца с принципами. Есть такие наёмники, что считают себя добродетелями или чистильщиками мира от гнили и не берутся за банальщину вроде «он мой главный конкурент, и поэтому я хочу его смерти». И всё же Дазай считал, что это именно наёмник: тот, кому платят деньги за совершение убийства; за то, чтобы устранить кого-то чужими руками и подчистить все следы. - Но невеста-то здесь точно не при чём, - делится Дазай с кастрюлькой и снимает с неё крышку. Рис-карри выглядит неприглядной тёмно-коричневой массой, но Дазай уже предвкушает, как его язык загорится от специй, и спешно достаёт тарелку и палочки. Засунув порцию в микроволновку и усевшись на край узкой кухонной стойки, он какое-то время наблюдает за тем, как в жёлтом свете крутится его сегодняшний ужин, а после переводит взгляд на свои босые ноги и слегка покачивает ими в воздухе. Четыре трупа: двое мужчин и две женщины. Ничего общего за исключением общей - где-то относительной - известности. Женщины: модель и судья. Мужчины: хозяин сети кондитерских и психотерапевт. Хотя нет, есть ещё кое-что общее: о каждом в своё время ходили грязные слухи. Якобы соперницы только начинающей, но подающей надежды модели пропадают и не возвращаются; якобы судья не такая неподкупная, как о ней говорят, и за хорошие деньги сможет организовать оправдание любого мерзавца; якобы психотерапевт хорош в выписывании направлений на лечение, которое приводят к тому, что одни строптивые родственники получают от других уже менее строптивых родственников нужные подписи в нужных документах; якобы сладости в сети кондитерских, раскинувшейся по прибрежным «восточным» городам Японии, настолько хороши на вкус, что от них совсем не оторваться - прямо зависимость какую-то вызывают. Разумеется, были проверки. Разумеется, были попытки найти доказательства или опровергнуть слухи, гуляющие в жёлтой прессе. Сколько взаимных исков было за клевету и ложь, очернение репутации и многое другое - не счесть. И, что положило конец всем этим историям - бездоказательно. Нигде и ничего не было найдено: ни в бумагах, ни в контактах, ни в деловых связях, ни в рабочих делах, ни в заварном креме, ни в чуть нервных и натянутых улыбках якобы пропавших конкуренток из модельного агентства, покинувших само агентство, но не исчезнувших совсем. Конечно, интуиция Дазая била тревогу, когда он изучал старые записи и подшивки, но все дела были закрыты и закрыты по закону, небезосновательно. В настоящем Дазай знает каждое дело наизусть, но это ему ничего не даёт. Он помнит каждую сплетню и каждый иск на компенсацию, помнит все старые показания и все показания новые. В его голове вереница лиц людей, связанных с жертвами, и каждый их взгляд и жест отпечатался на подкорке. Всё в сумме даёт Дазаю понять: дела эти не были чисты. Просто есть преступники, очень хорошо заметающие следы и умеющие отводить внимание от своих личных золотых кормушек. И вот сейчас, со смертями всех четверых, правда наконец-то выплыла наружу. Хозяина сети кондитерских обкололи наркотиками, превратив в подушечку для игл шприцов. Зрелище было то ещё. О психотерапевте в отчёте судмедэкспертов сказано: «скончался от непрерывного воздействия высоковольтного тока». Нашли его в подвале частного двухэтажного гаража с нулевым уровнем, где были только стул и он сам, к этому стулу привязанный. Модель нашли в собственной ванной. Кислота изрядно попортила красивое лицо и тело. С судьёй вышло тривиальнее всего - повесилась в гостиной своего загородного дома, больше напоминающего небольшой особняк. Вот только были следы, указывающие на то, что она была дома не одна, а ещё вокруг её тела небольшим кружком была рассажена коллекция фарфоровых кукол - мальчиков и девочек - в искусно пошитых костюмах. Всё это вместе подарило Дазаю мысль, что работает самый настоящий чистильщик, устраняющий тех, кто «творит зло на земле». Причём убивает этот каратель жертв так, как они того заслужили в его глазах. Подмешивал наркотики в свои сладости, чтобы люди шли потоком? От них и умрёшь. Запугивала конкуренток до слёз и нервных срывов, доводила их до побега, а тела самых стойких и бесстрашных уродовала сухой разбавленной кислотой, нанесённой на изнанку одежды, как вскрылось во время последних допросов, когда жертвам после твоей смерти уже нечего было бояться, и они наперебой начали рассказывать о твоих деяниях? В этой самой кислоте и потеряла свою красоту: и живую, и мёртвую. Про психотерапевта тоже сказать толком нечего. Дазай тогда мотался по свидетелям по делу модели, и этим «признанным профессионалом в своей области» занимался Анго, но, в общем и целом: пытали и долго. Вот только никаких следов, буквально: в гараже на полу и стенах был толстенный слой пыли, непонятно откуда взявшийся, но ни на нём, ни под ним так ничего и не обнаружили. А вот когда в прессу просочились некоторые детали смерти судьи, воцарился хаос. Все сразу вспомнили случай четырёхлетней давности, когда она вынесла оправдательный приговор одному зажиточному предпринимателю, который почти за руку был пойман с утащенным в машину ребёнком. Тогда всё свелось к тому, что мужчина просто решил помочь и отвезти потерявшуюся девчушку в ближайший полицейский участок. Вот только сама девочка заявила, что её силком затащили в машину. А ещё в нескольких детских домах, которые спонсировал этот ублюдок, за десяток лет пропало семь детей. Их якобы отдали в приёмные семьи, вот только одна из независимых проверок нашла множество несостыковок в документах. И всё впустую: «нужные записи были в сгоревшем старом крыле» и всё в этом духе. Делу не дали ход. Когда ублюдка поймали за руку с той девочкой, всё закончилось тем, что это девочка неправильно оценила ситуацию и всё неправильно поняла - ведь маленькие дети такие глупые и не понимают очень многого. - Кукол вокруг повесившейся судьи как раз было семь, - делится Дазай с запищавшей таймером микроволновкой. Микроволновке безразличны его рассуждения, и, забрав из неё тарелку с рисом, Дазай возвращается в жилую комнату, включает свет и садится рядом с низким столиком, вокруг которого разбросаны материалы по делу. Вообще-то ему нельзя было забирать их из полицейского участка, но Дазай живёт по принципу «пока не знает Анго, можно всё». К тому же, в тишине и уединении своей квартиры ему думается лучше. Не то чтобы он много чего нового обнаружил - можно сказать, вообще ничего - и всё же здесь ему никто не мешает сидеть в темноте, нарезать круги вокруг разбросанных по полу материалов и лезть на стены, если то потребуется. На глаза вновь попадается фотография невесты. Эта девушка, Фукуда Хироко - пропавшая всего как несколько часов официальная жена последней, пятой жертвы, которая недавно присоединилась к делу. Точнее, Дазая попросили - заставили - приписать это убийство к их серии из четырёх жертв, но Дазай не понимает, почему. Да, это зверское убийство, жестокое, и тоже никаких следов, но её муж - банкир - был самым обычным человеком. Конечно, можно было бы заподозрить его в финансовых махинациях, но Дазай не параноик. Это был обычный человек. Зажиточный, да, но обычный. Ни слухов, ни сплетен, ни тёмных пятен на репутации. Конечно, были дерьмовые случаи, но все они были чисто рабочими, типичными для банкиров, которые то на высоте, то засовывают дула пистолетов себе в глотки. Фукуда Хироко - вот настоящая тайна. История любви этой пары как из романа взята. Принц на белом «Порше» и молоденькая красавица, только окончившая учёбу и по воле благосклонного случая сумевшая получить работу в ресторане, где и было пролито вино на чужую рубашку. Якобы та самая мифическая любовь с первого взгляда, красивые ухаживания, цветы каждое утро, прогулки под руку по типичным местам для свиданий и всё прочее в этом духе. Двенадцать лет разницы могли бы сыграть свою роль, если бы у Накаямы Кеичи была бывшая жена или дети от другого брака, но он никогда не был женат. Его семья приняла девушку с распростёртыми объятиями, несмотря на отсутствие сундуков с золотом в кладовой отсутствующего загородного дома и хоть какого-то положения в обществе. В общем, настоящая сказка. А потом Фукуда Хироко пропала. Это была настоящая трагедия и сенсация. О романе Накаямы Кеичи долго судачили в прессе и ещё дольше перемывали подробности поспешной свадьбы, ведь пара была знакома чуть больше полугода, а уже решила пожениться. Дазай не знает, в чём проблема подобных суждений, потому что если люди действительно любят друг друга и хотят связать свои жизни вместе, они имеют право пожениться хоть после второго свидания. А уж с такой красивой историей любви, как у Накаямы Кеичи и Фукуды Хироко, по которой можно новые романы писать и фильмы снимать, и вовсе нет ничего удивительного в поспешности, которую таковой и не назовёшь - не в день первой встречи решили обручиться. Но девушка пропала. По словам Накаямы Кеичи, после окончания свадебного торжества они отправились в его загородный дом, откуда вечером следующего дня собирались отправиться в аэропорт - медовый месяц - но он не нашёл свою возлюбленную. Ночь они провели вместе, и, засыпая, Накаяма Кеичи крепко обнимал свою новоявленную жену, а утром она исчезла. Одежда и все вещи на месте, как и документы и многое другое, но сама девушка как сквозь землю провалилась. В доме её не было, в саду тоже. Её телефон остался дома, и родители понятия не имели, что случилось, ведь у них дочь не появлялась. Благодаря связям, Накаяма Кеичи поднял на ноги всю полицию и заставил искать, прочёсывать пролесок вокруг дома, но девушку так и не нашли. - И куда же ты сбежала в своём свадебном платье? - спрашивает Дазай у фотографии, набивая щёки карри и жмурясь от его жгучести; у Одасаку точно какие-то свои особые отношения с перцем чили. Единственная странность в том и заключается - свадебное платье. Точнее, весь свадебный наряд, пошитый в элитном ателье. Он исчез вместе с бывшей невестой: туфли, фата, платье, перчатки и комплект нижнего белья. Если всё так, как рассказал полиции убитый горем Накаяма Кеичи, выходит, после первой брачной ночи девушка нарядилась обратно и бесследно исчезла, растворившись, будто какой-нибудь призрак. Сомнений в том, что Накаяма Кеичи убит горем, не было, как не было и подозрений в его причастности к исчезновению девушки. Он безмерно любил Фукуду Хироко и почти сошёл с ума от горя, когда она пропала. Держал траур дольше, чем родители девушки, и до самой своей смерти спустя четыре года после исчезновения молодой жены оставался одинок. И именно это не даёт Дазаю покоя. Этот случай выбивается из всех своей предысторией. Если бы Накаяма Кеичи был убит из-за своей работы или был похищен - это одно. Но он был найден дома, в своём рабочем кабинете. Замок у двери был вырван вместе с дверной ручкой, но внутри не было погрома, который свидетельствовал бы о борьбе со своим убийцей. Был найден пистолет, все пули из которого застряли в стене напротив рабочего стола мужчины, но и только. Сам он развалился в кресле с пробитой грудной клеткой и вырванным сердцем. Сердце, к слову, не нашли, и это одна из причин, по которым всё это дело крайне раздражает Дазая. Когда босс заявил, что смерти должны быть раскрыты, подразумевалась конкретная смерть - смерть его друга. На удивление, не судьи, как мог бы предположить любой, а психотерапевта. В глазах босса этот человек был едва ли не святым, тогда как все слухи и сплетни о нём были грязной клеветой и ложью. Дазай, глядя в одутловатое лицо своего босса, остро желал спросить, не потому ли босс так восхваляет своего убитого друга, что что-то знал о его делах или даже имел с них какую-то выгоду. Разумеется, спрашивать Дазай не стал - никогда не был идиотом. Но желание плюнуть в чужое лицо имелось и ещё какое. В настоящем Дазай ненавидит своего босса ещё сильнее, хотя каждый раз ему кажется, что больше - некуда. Потому что с того момента, как был убит Накаяма Кеичи, босс какого-то чёрта начал утверждать, что это точно какой-то психопат, ведь никто не вырывает жертвам сердца и уж точно не забирает их с собой. Что это какой-то фанатик или оккультист. Что искать нужно по психушкам и в трущобах Сурибачи, где собирается разное отребье. Дазай хотел посоветовать поискать по психушкам пациентов погибшего святоши психотерапевта, но опять же - здравый смысл. Который, к слову, раз за разом нашёптывает ему, что пора из этого полицейского участка переводиться или и вовсе просто уходить. А что? Эдогава Рампо не раз и не два предлагал присоединиться к его частной конторе. Тот следователь из Осаки, Достоевский, в первый же день их знакомства поинтересовался, не хочет ли Дазай перевестись, чтобы оказаться подальше от своего безмозглого начальства. Если бы не Анго и Ода, которых Дазай не хочет оставлять и никогда не оставит, как бы хреново не было самому, его бы уже и след простыл, но нет. В отличие от него, Анго и Оду всё устраивает, и всё, что остаётся Дазаю - это смириться. Отставив опустевшую тарелку, Дазай облизывает горящие из-за приправ губы и покусывает кончики палочек, в который раз разглядывая ворох фотографий вокруг. Взгляд вновь задерживается на фотографии Фукуды Хироко. В голове что-то щёлкает, и Дазай прищуривается. А что, если... Что, если допустить, что Фукуда Хироко вовсе не пропала? Этот случай выбивается из всех и портит всю связь первых четырёх дел, где убитым очевидно - и очень жестоко - мстили за их грешки. С одной стороны, подбивать дело под все уже имеющиеся - не самое верное решение, но с другой... С другой стороны, у Дазая бессмертная любовь, исчезновение возлюбленной и вырванное из грудной клетки сердце. Весьма... Драматично. Так что, если Накаяма Кеичи был куда менее влюблён и куда более артистичен? Что, если Фукуда Хироко не исчезла без следа, а была убита? - Ну что за дерьмо? - скулит Дазай и растекается прямо по голому полу, закрывая лицо ладонями. Он ненавидит это расследование, ненавидит своего босса и ненавидит новые мысли, что только что появились в его голове. Ненавидит, потому что всё, что Дазай делает, пытаясь разобраться во всём этом неприглядном месиве, это ходит кругами или топчется у стен, через которые ему не перепрыгнуть, потому что нет никаких следов, улик, свидетельств. Ни черта. Пять смертей: жестоких, мстительных, относительно - в глазах Дазая, целиком - справедливых. Целых пять разнообразных случаев, но убийца всё ещё в тени и никак не выдаёт себя. Более того, если раньше Дазай думал о наёмнике, то теперь это пустое. Никто не работает бесплатно, и даже если бы семья Фукуды Хироко обвинила в пропаже дочери её новоявленного мужа и желала мести, вряд ли они наняли бы киллера. Даже если бы сумели найти необходимую сумму и выйти на след такого человека, что маловероятно. Подобные шаги совершают, когда дело раскрыто и доказано, когда зверство выставлено на всеобщее обозрение. Подобные шаги совершают, когда правосудие не может вмешаться, а будь известен и доказан факт того, что это Накаяма Кеичи убил свою молодую жену, он бы уже сидел за решёткой. Да и что это вообще за история? Семья из школьной учительницы и офисного менеджера наняла киллера-карателя? Настолько нелепо, что даже не смешно. Версия босса о фанатике или оккультисте... Дазай не хочет принимать её по многим причинам, но что-то в этом тоже есть, как бы ему ни не хотелось это признавать. Вырванное сердце, рассаженные кругом куклы с приподнятыми головами, чтобы глаза смотрели точно на висящий труп - от этого у многих мурашки по коже были. У многих, но не у Дазая, которого никогда не трогали подобные вещи. Куда больше его волнует вопрос, как всё это связано и связано ли вообще. Предположение о том, что орудует один человек, тоже теперь держится на постепенно растягивающихся всё сильнее и сильнее нитях, готовых вот-вот лопнуть. Оно и изначально было весьма шатким, а уж теперь... То никаких следов, то множество. То жертву саму загоняют в петлю, то пробивают грудную клетку. А пробили рукой, что было доказано, и сила для этого нужна... Дазай даже не знает, какая. Вероятно, если бы он попытался пробить чью-то грудную клетку своими пальцами, то сломал бы пальцы, а не чужие рёбра. - Ненавижу это дело, - снова жалуется пустоте своей квартиры Дазай и раскидывается по полу морской звездой. Ему кажется, пустота смеётся над ним в ответ. Он бросает ей короткое раздосадованное: - Заткнись.

***

В просторной гостиной слышен лёгкий перезвон музыкальной шкатулки. Крошечная фарфоровая балерина кружится внутри в изящном па, и дети танцуют вместе с ней: три мальчика и четыре девочки. Ботинки и туфельки стучат по натёртому до блеска полу, и слышится шелест ткани маленьких пиджачков с крупными пуговицами и воздушных юбок детализированных платьев. Эти дети - куколки в коллекции Кукловода. Маленькие и милые, с пустыми головками и пустыми взглядами, из которых давно исчез блеск жизни, они кружатся и кружатся, держась друг за друга крошечными ладошками. Притопывают каблучками и улыбаются друг другу бледными бескровными губами, пока водят хоровод. Обычно им не разрешали играть вместе. Обычно у каждой куколки был свой хозяин, а вокруг горели свечи, и пахло горько и пряно дымом, от которого сильно кружилась голова, и всё вокруг становилось размытым и неясным, но оттого не менее пугающим. Но сегодня страха нет. Сегодня они все вместе кружат по гостиной, как крошечная балерина в своей шкатулке, и не боятся ничего, потому что единственное, что вызывало в них страх - это Кукловод, перед которым они были беззащитны, но теперь у детей появился защитник, и Кукловода скоро не станет. А пока что они получили в подарок смерть этой женщины, которая виновата во всём. Которая знала, но ничего не сделала. Которая ценила деньги больше людских жизней. Больше жизни детей. Это из-за неё на их телах появились отпечатки, которые не отмыть, не стереть, не забыть. Это из-за неё их веки постоянно были опухшими и красными от крупных слёз, которые Кукловод называл бесценными алмазами. Это из-за неё они не видели неба над головой и не чувствовали тепла солнечного света. Там, в коробке, в которой Кукловод держал их, всегда было холодно, темно и сыро. И всё это, всё - из-за неё одной. - Но теперь тебя нет, - шепчут друг другу будто по секрету дети. Звонкий смех сливается в единое целое с перезвоном музыкальной шкатулки. Прекратив танцевать, с улыбками на лицах, дети садятся вокруг висящего в петле под массивной вычурной люстрой тела и широко распахнутыми глазами смотрят на ту, что виновата во всём. Она кричала и умоляла, пыталась убежать и позвонить кому-то по телефону. Такая шумная. Такая пустая изнутри. Её гниль отравила их всех и лишила будущего, но теперь дети не льют из-за этого слёзы. Теперь они улыбаются, потому что она получила то, что заслужила. Часы в гостиной бьют первый час ночи. Вокруг висящего в петле тела сидят на полу кружком семь очаровательных кукол.

|...|