Catuskotika

В кабинете сумрачно. Часы показывают всего лишь начало четвёртого, но небо за окном серое, и пелена облаков не пропускает солнечный свет. Из приоткрытого окна задувает неприятный сквозняк, шелестящий бумагами на столе Оды, и звук этот не столько расслабляющий, сколько раздражающий, но Дазай не двигается с места. Его положение в кресле статично, и только рука двигается: чуть назад для замаха, вперёд для броска, вниз за новым снарядом и снова вверх. Когда дротики под рукой заканчиваются, Дазай берёт ручку и тоже бросает её в круг на стене, к которому пришпилена фотография его босса. В ней красуется восемь дротиков: во лбу, переносице и носу. Ещё два дротика валяются на полу - врезались в своих собратьев и отскочили. Ручка присоединяется к ним, оставив синий развод пасты на левом глазу. - Дазай... Вошедший в кабинет Анго тяжело вздыхает. Так, будто Дазай - капризный ребёнок, слишком взрослый для своей бараньей упёртости и строптивости. Так, будто Дазай не является самым молодым и успешным следователем едва ли не во всей Йокогаме. Ну, за исключением Эдогавы Рампо, но Дазай всё ещё на четыре года младше, и у них совершенно разные методы и взгляды, так что да, может и не самый успешный, но всё ещё самый молодой. Достоевский назвал его самородком и драгоценностью полиции Йокогамы. Это не было лестью, о чём сказал почти безразличный взгляд мужчины при этих словах, но Дазай и сам знает себе цену. Не просто так его облизывают со всех сторон со времён прохождения стажировки. Не просто так ему создали идеальные рабочие условия. Не просто так он работает вместе с Одой и Анго, хотя были другие специалисты на их места. - Ты хоть представляешь, какой скандал будет, если это увидят? Подойдя к доске для дартса, Анго выдёргивает все дротики и снимает фотографию их босса. Осознав, что это фото с доски почёта из холла, он устремляет на Дазая тяжёлый взгляд, но Дазай не обращает на это никакого внимания. Его взгляд теперь направлен на доску с уликами, где к делу первых пяти жертв присоединилась шестая жертва - Яшидо Шинджи, погибший в огне. Точнее будет сказать, сгоревший заживо. Если верить отчётам судмедэкспертов. Которые в один голос заявили, что не представляют, как такое возможно, ведь тело вспыхнуло и истлело, но не было найдено никаких введённых убитому горючих жидкостей или смесей. Он просто... Сгорел изнутри. Заживо. Буквально. И этому нет никакого логического объяснения. Чему ещё нет никакого логического объяснения, это отпечаткам рук на стенах и потолке спальни убитого. Как Дазай и думал, дактилоскопия показала, что отпечатки пальцев, которые сумели найти в базах данных, принадлежат как минимум девяти мужчинам из погибшей в огне угольной шахты бригады. Точнее, Дазай ожидал найти отпечатки их родни, заведомо подозревая акт мести, которая прослеживается во всех остальных делах за исключением дела Накаямы Кеичи - но это если верить официальной версии пропажи его молодой жены, а не возникшим в Дазае подозрениям относительно её насильственной смерти. Вот только результаты выдали имена и лица людей, которых давно нет в живых, и которые не могли оставить свои отпечатки в спальне непонятно как сгоревшего Яшидо Шинджи. Но оставили. Дазаю всё это очень сильно не нравится. Не нравится не потому, что происходит, а потому, что у него слишком много вопросов накопилось, а ответов всё нет и нет. Врождённое любопытство грызёт его изнутри, энергия бурлит в крови, пронзая кости, и хочется, хочется, хочется что-то делать, куда-то идти, кого-то о чём-то спрашивать, делать хоть что-то, но именно тогда, когда у Дазая появилась возможность, ему прямым приказом связали руки. А как всё хорошо начиналось... Когда Одасаку принёс результаты дактилоскопии, Дазай почувствовал, что у него крылья выросли за спиной. Это было единственным физическим, чем Дазай мог заняться по факту: получить разрешение на вскрытие могил тех немногих бедолаг, от которых хоть что-то осталось после пожара, и проверить состояние их тел. В частности, наличие на месте кистей и их состояние. Смерть в огне не обязательно означает сильное повреждение тела, многие задыхаются или не выдерживают скачка температуры, а уж угольная шахта в огне наверняка напоминает филиал Ада на земле. Вскрытие могил дало бы Дазаю хоть какие-то зацепки. Одно наличие или отсутствие кистей, оставивших отпечатки в спальне Яшидо Шинджи, уже бы пролило свет на многие моменты смерти мужчины и задало дальнейшее направление расследованию. Вот только... - Ты смотрел «Сонную лощину», Анго? - спрашивает Дазай, продолжая сверлить взглядом фотографию с частью стены, полной чернильных отпечатков, и начисто игнорируя волны явного негодования со стороны своего друга и коллеги. - Это классический фильм ужасов на основе рассказа, который, в свою очередь, написан на основе старой легенды. Но дело не в легенде или Всаднике, а в констебле, который пытался задействовать дедукцию в раскрытии преступлений, тогда как главный судья заявил ему: «Когда труп находят в реке, причина смерти - утонул» и сослал с глаз долой со всеми его - небезосновательными - теориями и практическими методами расследования убийств. - Дазай, даже если бы тебе дали добро на эксгумацию тел, что бы это дало? - устало растирает виски Анго, присаживаясь на край своего рабочего стола. - Помимо тонны полезной информации, намёк на подтверждение или опровержения обожаемой боссом теории об оккультизме, сатанистах и ритуалах, для которых нужны вырванные сердца и сожжение тел, - холодно, с нескрываемым презрением и к самим словам, и к человеку, являющемуся его боссом, отвечает Дазай. - Ты не можешь отрицать, что... - начинает Анго, но Дазай обрывает его резким взмахом руки. - Мне безразлично, на что всё это похоже, Анго, - припечатывает Дазай и рывком поднимается, подходя к доске с материалами по делам убитых. - Я беру факты и строю на их основе все свои теории. Но даже так, это всего лишь теории. Нужны существенные доказательства для того, чтобы придать хоть одной теории вес, и ты это знаешь не хуже меня. Впервые за всё это время у нас появился хоть какой-то след, а босс... Медленно выдохнув сквозь стиснутые зубы, Дазай постукивает пальцем по фотографии психотерапевта. Исида Такео, пятьдесят четыре года. На фото он привязан к стулу широкими кожаными ремнями. Его глаза закатились так, что видно одни белки с полопавшимися капиллярами. Из носа и ушей виднеется запёкшаяся кровь. Он поломал себе все ногти, скребя по подлокотникам, вывернул несколько пальцев и повредил лучевую кость правого запястья, пока бился в судорогах из-за пропускаемого сквозь его тело тока. Его мозги поджарили до корочки, почти буквально. Он умер в одиночестве, страхе и агонии, разрывающей тело, сердце и душу. Если она вообще у него была. - Босс так активно настаивает на самой бредовой версии из всех, - негромко говорит Дазай. - Это его друг, не так ли? Может, мы чего-то не знаем о делах этого доброго доктора? Может, мы чего-то не знаем о его пациентах или экспериментальных практиках? - Дазай... - вновь пробует одёрнуть его Анго. Дазай не слушает, продолжая. - Откуда в голове босса вообще взялась эта въедливая мысль об оккультных практиках? Я не знаю о какой-то нашумевшей в Йокогаме истории? У нас в депо на окраинах города собираются в полночь бродяги возле костров, бросают туда трупы кошек и взывают непонятно к кому о милости? У нас есть какие-то крупные подконтрольные общины с сомнительной или новой религией? Насколько я знаю, в Японии господствует религиозный синкретизм, совмещающий буддизм и синтоизм. Дьявол вообще не совсем по нашей части. - Я не знаю, Дазай, - честно отвечает Анго, подходя к нему и тоже устремляя взгляд на доску. - Но, повторюсь, ты не можешь отрицать эту версию как несостоятельную. У всех убийств, даже хаотичных на первый взгляд, есть своя классификация. - У нас огромные проблемы с профилированием убийцы, если ты не забыл, - фыркает Дазай, блуждая взглядом по фотографиям. Помолчав с пару секунд, добавляет: - Или с убийцами - мы даже не уверены в числе. Так о какой классификации в таком случае может идти речь? - О распространённой и всеми используемой, Дазай, - нетерпеливо отвечает Анго, как учитель, которого ребёнок изводит одним и тем же вопросом явно из вредности, назло. - И классификации поддаются все убийства, как и убийства, совершённые из мести, за версию чего ты так активно цепляешься. - Небезосновательно, - припечатывает Дазай, бросая на друга острый взгляд. - Небезосновательно, - вздыхает, соглашаясь, Анго и опускает ладонь на его плечо. - Но, Дазай... Убийство из мести несёт в себе послание. Всегда. Приспешникам убитого. Его помощникам или соучастникам - зависит от ситуации. Показательные убийства имеют в корне две основы: это либо что-то, связанное с незаконной деятельностью и несущее посыл для остальных из серии «вы следующие», либо действия фанатика, сумасшедшего человека или одержимого определёнными мыслями человека, которого, опять же, можно отнести к фанатикам или сумасшедшим, и который пытается донести эти самые мысли до широкой общественности. - И чем это не доказывает мою теорию? - нахмурившись, Дазай скрещивает руки на груди и кивает в сторону вереницы фотографий с мест преступлений. - Это определённо месть, и убийца оставляет вполне ясное послание: преступники, избежавшие наказания законом, всё равно будут наказаны. Даже сама их смерть, пусть и жуткая, вполне закономерна с учётом посыла и... - Да, но это другое, Дазай, - возражает Анго и вжимает указательный палец в фотографию с отпечатками рук на стенах спальни Яшидо Шинджи. - Какой убийца будет делать такое? Хорошо, допустим, ты прав, и убийца оставляет послания: шприцы, куклы, отпечатки. Но даже если забыть, что эта показушность относится не ко всем убитым, тебе не кажется, что это слишком вычурно, излишне? Это отдаёт театральщиной, представлением. Это как будто полноценные декорации, как в том нашумевшем деле из Токио, которое раскрыл Куникида Доппо. О, Дазай помнит это дело: запутанное, сложное и... По-своему изящное. Сасаки Нобуко была самой обычной на первый взгляд: спокойной, умной и хорошо воспитанной красавицей из среднестатистической семьи. Вот только после окончания учёбы девушка наплевала на эту самую семью, выскочила замуж за студента по обмену и уехала вместе с ним в Америку. Дазай не помнит подробностей: как её возлюбленный связался с наркотиками, почему они вернулись на родину девушки и как начали работать с местной мафиозной группировкой - ему это было неинтересно, когда он читал об этом деле. Куда больше интересовали Дазая последствия случившейся трагедии, в которой погиб «Лазурный король» - взявший себе такое громкое прозвище поднявшийся по «карьерной» лестнице возлюбленный девушки. Он был убит в перестрелке, когда полиция ворвалась на один из складов, где банда хранила сырьё для производства наркотиков. Сасаки Нобуко тогда удалось убедить всех, что она понятия не имела, чем занимается её муж. Убитая горем, она сумела обыграть всех, убедить в своей непричастности и невиновности. А потом, спустя пару лет, начали происходить убийства. Убийца взял себе прозвище «Лазурный посланник», и сюжетом его убийств стали семь смертных грехов. И что ж, Анго прав - каждое место преступления было декорировано. «Лазурный посланник» возвёл свои убийства в ранг настоящего искусства: столько сил было вложено в организацию мест преступлений, столько фантазии было вложено в сами планы убийств - всегда медленные, всегда с намёком на спасение, если бы полиция, получавшая каждый раз анонимные наводки, успевала добраться вовремя. Полиция успела лишь однажды, в самый последний раз. Бутафорское золото и драгоценные камни, фальшивые деньги и самые разные украшения, начиная с колец и заканчивая коронами. Место преступления напоминало настоящую сокровищницу. Вот только всё это богатство было липой, и посреди фальшивого блеска привязанный к стулу сидел лидер той самой мафиозной шайки, что когда-то приняла «Лазурного короля» и позволила ему создать своё столь громкое в теневом бизнесе имя. На его голове было закреплено устройство, заставляющее с каждым судорожным вздохом вдыхать кокаин - разработка самого убийцы. Кровь текла изо рта мужчины и из его носа. Момент передозировки наступил как раз тогда, когда Куникида Доппо ворвался внутрь со своим отрядом. Жертва лишь успела прохрипеть «Сасаки», после чего скончалась - и минуты не прошло с момента появления представителей закона. Дальше всё было очень просто. Куникида связал личность последней жертвы с произнесённым именем, всплыла давняя история, подняли архивные записи, и Сасаки Нобуко оказалась тем человеком, который скрывался за прозвищем, придуманным от прозвища её убитого полицейскими любимого. Правда, посадить её не успели, и почему, Дазай не знает - конец расследования замяли. Дазай слышал что-то о захвате, переговорах, сыне одной из жертв и о том, что Сасаки Нобуко была застрелена во время задержания, но чёрт знает, что там на самом деле произошло. Дазая интересовали только декорированные места убийств, на которые Сасаки Нобуко потратила больше времени, чем на сами убийства. Может, потому что до того, как связалась с тем, кого позднее прозвали «Лазурным королём», хотела стать дизайнером интерьера, но не сложилось. Кто знает, что было в её голове. - Допустим, - помедлив, соглашается Дазай. - Но это ничего не меняет. Та девушка, Сасаки Нобуко, не была частью какой-либо секты, несмотря на театральщину и взятую за основу для убийств тему - она вообще была атеисткой. Послания, которые оставлены нашим убийцей - или убийцами - несут в себе вполне конкретный посыл. Они подчёркивают, за что именно были убиты выбранные люди. Методы могут быть жестокими, даже зверскими, но за исключением одного конкретного вырванного сердца ничто не указывает на что-то помимо чрезмерной ярости убийцы в отношении жертв. - И что всё это тогда значит, по-твоему? - спрашивает Анго, смотря на доску так, будто мечтает, чтобы причина их общей головной боли просто испарилась. - Я не знаю, - честно отвечает Дазай, вновь находя взглядом фотографию из спальни Яшидо Шинджи. - Именно поэтому я питал надежды относительно эксгумации тел. Доказано, что на месте преступления есть отпечатки реальных людей. Погибших, но реальных. Если это какой-то фанатик, если это действительно человек маниакальных настроений и стремлений, с него сталось бы выкопать сохранившиеся тела и отрезать кисти, чтобы использовать их для «декорирования» места преступления. Но если бы все части тел были на своих местах, если бы мы убедились, что огонь уничтожил папиллярные узоры, это был бы совершенно другой разговор. - Но если бы мы убедились в последнем, это не отменило бы того факта, что отпечатки имеются, что они реальны, - вскидывает брови Анго. - Тогда мы бы вообще не смогли объяснить, даже предположить, откуда они там взялись. - Ну, предположить можно всегда, - задумчиво тянет Дазай, переводя взгляд на фотографию с куклами. - Но вот объяснить... Ты прав, Анго. Это дело очень сложное и запутанное, непонятное. Алогичное. И всё же убийца есть, и он делает всё это. Или они - если их несколько. Наша главная - и типичная для подобных случаев - проблема в том, что мы не знаем всего, не видим картину целиком. Поверь, когда мы разгадаем эту тайну, то оглянёмся назад и наверняка подумаем о том, как были слепы, и что всё было очевидно. - Надеюсь, - вздыхает Анго. Какое-то время они оба так и стоят в тишине возле доски, полной информации, которая не даёт им абсолютно ничего помимо новых вопросов, а после дверь кабинета распахивается, и внутрь входит хмурый Ода. Окинув повернувшихся к нему друзей усталым взглядом, он проходит к своему столу и попутно протягивает ближе стоящему Анго тонкую чёрную папку. - Только что передали заявление. Пропал Ёшимура Хидео. - Это ещё кто? - не желая задействовать переполненную память, отстранённо спрашивает Дазай, возвращаясь к своему столу и падая в кресло. - Это один из тех, кому погибшая судья вынесла оправдательный приговор, - отвечает вместо Оды Анго, пробегаясь глазами по строкам бумаг внутри. - Он был главным героем того дела с якобы усыновлёнными детьми и девочкой, которую хотел «просто подвезти» до ближайшего полицейского участка. Здесь сказано, он пропал несколько дней назад. Жена не подняла панику сразу, потому что он часто отлучался по делам, не сообщая ей - брак по расчёту и раздельные спальни. Можно сказать, она вообще не знает своего мужа, несмотря на пятнадцать лет совместной жизни. - Дерьмо, - стонет Дазай и утыкается лбом в столешницу. - Не думаю, что конкретно с этим будут проблемы, - пожимает плечами Анго. - Мы не раз и не два находили якобы пропавших без вести богатеев, которые веселились неделями в закрытых частных клубах, позабыв о реальном времени. - Нет, это другое, - вздыхает Дазай и выпрямляется, растирая лицо ладонями. - Ёшимуру Хидео мы не найдём. - Почему? - спрашивает Ода, тоже не видящий в ситуации ничего нового. - Потому что, - Дазай поднимает на друзей пристальный взгляд, - пропавших детей ведь так и не нашли. В кабинете повисает тяжёлая тишина.

***

- Не помешаю, если присяду здесь? Чуя открывает глаза и тут же щурится из-за редкого солнца, поднимая взгляд на стоящего рядом со скамьёй незнакомца. В груди зарождается недовольный вздох. Вокруг полно свободных скамей, потому что дождь закончился совсем недавно, и в парке не так много людей. Но конечно же, конечно незнакомый мужчина подошёл именно к его скамье, потому что как же иначе, если именно сейчас Чуя с радостью избежал бы любой компании и именно поэтому морозит зад на сырой скамье, от воды на которой прозрачный дождевик может и спасает, но от холода - точно нет. - Нет, конечно, - выдыхает в свой шарф Чуя, надеясь, что незнакомец не окажется любителем поболтать. - Благодарю, - улыбается мужчина и присаживается рядом, лёгким движением руки расправляя полы пальто и закидывая ногу на ногу. Чуя даже думать не хочет о том, насколько ужасными будут мокрые и потенциально грязные пятна, которые точно отпечатаются на кремовой ткани. Кто садится в подобной одежде на сырые от только-только закончившегося дождя скамейки? Только сумасшедшие. Впрочем, Чуе нет никакого дела до причуд незнакомца. Он не просто так морозит зад в этом парке вместо того, чтобы поспешить добраться до приюта, как и планировал. Ему нужно кое-что как следует обдумать, и мысли его далеки от лёгких и радостных. Чуя не понимает, что с ним происходит в последнее время. Ему всё чаще снится что-то, о чём он никак не может вспомнить под утро, когда открывает глаза. Уровень его раздражительности побил все рекорды, он даже умудрился поцапаться с Альбатроссом - человеком, который в принципе не умеет в ссоры и склоки. Человека позитивнее - и пофигистичнее - ещё поискать надо, но Чуя умудрился довести его за считанные минуты, когда после оплаты всех своих задолженностей по штрафам приехал к приятелю, чтобы наконец-то вновь увидеться со своим любимым «малиновым чудовищем», как всегда называл этот байк Анго. Поездка по загородным трассам немного освежила, проветрила голову. Чуя остыл и даже извинился по возвращении, но сути дела это не меняло. Он стал куда более нервным, почти постоянно психующим. Даже в кофейне, где он может целыми вечерами ничего не делать, лишь слушать музыку или читать, да подливать иногда чай Акутагаве, пружина внутри не расслабляется, не исчезает. Неясное желание бежать непонятно куда и делать непонятно что теперь терзает его постоянно. Это сводит с ума. В последний раз Чуя чувствовал покой на душе тем вечером, когда в кафе забрёл потерявшийся Дазай - вот уж чудо-встреча. Тот вечер отпечатался в памяти очень приятным воспоминанием, и Чуя был бы непрочь повторить, но прошло уже четыре дня, а Дазай так ни разу и не заглянул вновь.

- Не ладится на работе? - Ты и представить не можешь.

Чуя помнит весь разговор и понимает, что Дазай мог не найти времени заглянуть к нему из-за большой занятости, но и это отчего-то тоже вызывает раздражение - непонятное и абсолютно алогичное. Это раздражение в свою очередь порождает раздражение другого рода, уже по поводу самого наличия этого раздражения, и когда Чуя начинает всерьёз задумываться об этом, у него болит голова. Он не понимает, какого чёрта Дазай Осаму, которого он видел в своей жизни столько раз, что хватит пальцев на одной руке, чтобы пересчитать, так запал ему в душу. Он ведь самый обычный. Да, очень приятной наружности, и его голос хочется слушать постоянно, как и негромкий смех, и его улыбки отражаются в карих глазах золотыми искрами, и рядом с ним Чую полностью отпускает от клокочущей внутри неясной энергии, но это не повод для... Ни для чего. Они друг другу никто, и глупо так цепляться за абсолютно чужого человека. Это нелепо. Негромкий смешок заставляет встрепенуться. Чуя уже и забыл о сидящем рядом незнакомце. Солнце скрывается за налетевшей тучей, свет больше не бьёт по глазам, и Чуя будто невзначай поворачивается и окидывает сидящего рядом с ним мужчину мимолётным изучающим взглядом. Помимо кремового пальто, которое Чуе очень жаль из-за беспечности его хозяина, в глаза первым делом бросаются длинные светлые волосы, собранные в хвост, вьющаяся чёлка, подчёркивающая овал лица, и шляпа на макушке, которую чудом, не иначе, не сдувает ветер. Но самое главное заключается в том, что стоит Чуе поднять взгляд на лицо незнакомца, как голубые глаза сталкиваются с синими. Мужчина откровенно его разглядывает, и Чуя невольно подбирается. - Что? - грубо бросает он, понимая, что смешок мужчины относился к нему. - Выглядишь забавно, - беспечно и фривольно признаётся мужчина. - Этот дождевик выглядит так нелепо, но вместе с твоим суровым выражением лица создаёт комичный эффект. - Да неужели? - щурится Чуя. Колкости уже крутятся на его языке, когда незнакомец неожиданно дёргается, будто его кто-то окликнул, и спешно поднимается со скамьи. Проходя мимо Чуи, он тянется к его голове рукой в белой перчатке, но ещё до того, как Чуя успевает отшатнуться, сам одёргивает её и одаривает его мимолётной улыбкой. - Ах, прости. Я успел позабыть, что ты не любишь нежности, Чуя. - Что? Вопрос вырывается сам собой, и голубые глаза широко распахиваются от удивления и недоумения, которые сменяют раздражение. Впрочем, до конца последнее не уходит - никогда за последние дни - и Чуя резко подрывается на ноги. - Эй! - кричит он в спину незнакомца. - Подождите! И срывается следом, но догнать почему-то не может. Да, мужчина идёт торопливо, но это не скорость разогнавшейся до предела машины, и всё же Чуя не сокращает дистанцию между ними и на метр, хотя в какой-то момент срывается на бег. А после незнакомец и вовсе скрывается из виду за разросшимся кустарником за поворотом аллеи, и когда Чуя на полной скорости заворачивает туда же, то успевает только увидеть абсолютно пустую дорогу, прежде чем врезается в кого-то прямо перед собой. Этот кто-то охает от неожиданности - и от случайного, но сильного удара локтём по рёбрам, возможно - но при этом умудряется поддержать Чую под руку, когда тот путается в собственных ногах и чуть не устремляется лицом на встречу с асфальтом. Но когда Чуя бросает мимолётное «извините» и пытается дёрнуться вперёд, хватка на его предплечье становится только крепче, и он уже поворачивается, чтобы выплеснуть часть своего раздражения на очередного навязчивого прохожего, как все слова застревают в его горле. На чужих губах появляется лёгкая улыбка, отражающаяся золотыми искрами в карих глазах. - Привет, - улыбается Дазай, склоняя голову к плечу. - Куда ты так спешишь, Чуя? - Дазай, - заторможено выдыхает Чуя, но после вопроса дёргается и разворачивается, судорожно осматривая пустую аллею, прямой дорогой ведущую к выходу из парковой зоны. - Человек. Тебе навстречу шёл человек в кремовом пальто. Где он? - Что? - переспрашивает Дазай и тоже осматривает аллею. - Никого не было. Возле арки входа я столкнулся с влюблённой парочкой, не следящей за тем, куда они идут, но больше мне никто не попадался до тех пор, пока ты не выбежал мне навстречу. Чуя уже хочет огрызнуться, потому что куда, чёрт возьми, смотрит Дазай, который должен быть более бдительным, чем другие люди, раз уж является полицейским, но стоит ему вновь развернуться лицом к Дазаю, стоит только их взглядам встретиться, и Чуя чувствует то же самое, что было с ним в библиотеке во время их спонтанной встречи: пружина в груди понемногу разжимается, раздражение по капле вытекает из него, испаряясь, и с плеч будто исчезает невидимая тяжесть, что пыталась придавить его к земле, а при более удачном раскладе и вовсе раздавить, не оставив и следа. - Итак, что за человек? - уточняет Дазай, разрывая контакт взглядов и вновь осматривая аллею. - Человек... Неважно... - выдыхает Чуя и растирает переносицу, а после дёргает зажатой в чужой хватке рукой. - Кстати, какого чёрта ты постоянно зовёшь меня по имени? Мы не настолько близки. - Мне нравится твоё имя. Оно красивое и приятно звучит, - пожимает плечами Дазай. - Звать тебя по фамилии слишком длинно и долго. - В самом деле? - фыркает Чуя и поднимает на него недовольный взгляд. - Что, если я буду звать тебя по имени? - Ты можешь, но... Мои родители звали меня по имени, и это никогда не означало для меня ничего хорошего, поэтому даже друзья детства зовут меня по фамилии, - легко отбивает подачу Дазай. Чуя какое-то время вглядывается в его лицо, пытаясь определить степень искренности внезапного откровения. Дазай рассказал об этом факте с явной лёгкостью, пропитанной истинным безразличием, и всё же есть что-то такое в его взгляде, не растерявшем налёта игривости, что Чуя решает просто отпустить это и смириться. Вряд ли Дазай со своей назойливостью позволит создать такого рода дистанцию и в самом деле начнёт звать его по фамилии, но если его слова о детстве - правда, Чуя не хочет лишний раз напоминать об этом, быть тем, кто бередит чужие раны, даже если они давно затянулись, и остались одни только шрамы. - Хорошо, - выдыхает он и ещё раз дёргает всё ещё зажатой рукой. - Может, отпустишь? - Ах, да, - будто опомнившись, Дазай выпускает его из цепкой хватки и вместо этого убирает руки в карманы своего привычного чёрного пальто. - Итак, что Чуя здесь делает? Ты куда-нибудь торопишься? Чуя хочет дать положительный ответ, потому что пусть никуда и не торопится, но сейчас не самое лучшее время для встречи. Эти чёртовы сны-не-сны, постоянная беспричинная нервотрёпка, ссора с Альбатросом, который наверняка уже забыл о ней, но которая гложет Чую изнутри острыми зубами его совести. Ещё и этот чёртов незнакомец, который откуда-то знал его имя и сказал... Сказал то, что сказал. Как будто он знает Чую. Как будто он в курсе не только его имени, но и привычек. Чуя ведь действительно ненавидит нежности, когда это исходит не от детей или животных. Это одна из причин, почему дружба с Альбатроссом порой чертовски обременительна. Этот тип как клейкая жвачка, попавшая в волосы. Но так сильно всё это взволновало Чую и заставило погнаться за незнакомцем не только из-за чужих слов. Дело в том, что Чуя и в самом деле запомнил весь разговор с Дазаем в кафе целиком. И он помнит, как Дазай сказал что-то о его брате, хотя Чуя не помнит, чтобы говорил что-то подобное. Изначально он пытался отмахиваться от этих мыслей, но потом, когда понял, что Дазаю незачем обманывать его или разыгрывать - если это вообще можно назвать розыгрышем - всерьёз задумался о произошедшем. Если Дазай прав, и Чуя в самом деле сказал что-то о своём брате, вдруг это... Вдруг это отголоски его запертой на сотни замков и засовов памяти, за которой лишь бездонная чёрная пропасть? Вдруг спонтанные, неосознанные слова Чуи были проблеском в этой черноте и эхом его прошлого, скрытого до сих пор? Чуя очень много думал об этом. Где бы он ни находился, чем бы ни занимался, в голове крутились мысли лишь об одном. Что, если он наконец-то начинает вспоминать? Что, если наконец-то чёртовы замки проржавели достаточно, чтобы упасть и без его помощи, и однажды Чуя просто проснётся и вспомнит всё? Но мысли об этом не принесли ни облегчения, ни радости, потому что Чуя слишком долго убеждал себя в том, что пустое прошлое лучше болезненных воспоминаний. Что, если там кроется что-нибудь ужасное? В конце концов, его выловили из реки, а как маленький ребёнок мог в ней оказаться? Уж точно не сам решил искупаться поздним вечером и волшебным образом попал в сильное течение и чуть не захлебнулся. К тому же, возвращаясь всё к тому же разговору с Дазаем... Чуя сказал, что ненавидит овец, потому что они... Напоминают ему о брате? Что ж, если так, вряд ли их двоих связывали тёплые отношения. Неприязнь на пустом месте не рождается. - Чуя? Щелчок пальцев перед глазами возвращает в реальность, и Чуя только хочет сообщить Дазаю, что очень спешит по своим делам, как... Чёрт, да что с ним не так? Дазай просто стоит рядом и даже не выглядит хорошо со своим гнездом на голове, кругами от недосыпа и парочкой полопавшихся капилляров в уголке левого глаза, и всё равно Чуя застывает, засматривается, едва дышать не перестаёт, как ему нравится это - просто стоять и смотреть, смотреть, смотреть на Дазая, чувствуя, как все мысли и тревоги, раздражение и внутреннее напряжение отпускают его. Только что Чуя был пародией на спящий вулкан, готовый вот-вот напомнить о том, что покой - состояние относительное, а вот он уже дышит легко и свободно и чувствует себя готовым на всё. И на встречу с детьми в том числе, которую оттягивал из-за своего непостоянного настроения, и на любое предложение Дазая, даже если тот предложит что-то сумасшедшее вроде банджи-джампинга. - Нет, я абсолютно свободен. Думал навестить детей в приюте, - отвечает Чуя и убирает руки в карманы куртки. - А что ты здесь забыл? - Забавно, но шёл в приют искать тебя, - улыбается Дазай и в ответ на недоверчивый взгляд кивает, будто этот жест - какое-то важное подтверждение. - Без шуток. Думал, возможно, смогу на этот раз получить твой номер, но на самом деле мне нужна небольшая консультация. - Это какая? - искренне недоумевает Чуя. - Пойдём со мной, и узнаешь, - загадочно сверкает глазами Дазай. Что ж, Чуе, как и любому человеку, свойственно любопытство, и именно поэтому он следует за Дазаем к выходу из парковой зоны, а после и к близлежащему кафе, в котором Дазай сразу уходит делать заказ, попросив его занять им места. Заняв столик в дальнем от входа углу, чтобы рядом лишний раз не тёрлись другие посетители, Чуя снимает дождевик и на мгновение почти стыдится того, что Дазай увидел его в нём, потому что прозрачный материал и в самом деле смотрится нелепо поверх одежды. Но это чувство быстро исчезает. Пока Дазая нет рядом, Чуя вновь задумывается о том, какого чёрта он праздно тратит время, что ему нужно ещё раз посетить библиотеку и порыться в книгах, или и вовсе стоило вырваться из хватки Дазая и попытаться отыскать того незнакомца в кремовом пальто - не мог же он сквозь землю провалиться? Но... - Карамельно-яблочный пирог и кофе со сливками, - оповещает Дазай, опуская перед ним чашку и блюдце. - Снова угощаешь? ... будто рычаг внутри повернули, и вот Чуя вновь находит силы для улыбки. Переменчивое настроение, превращающееся рядом с Дазаем в тихий и покорный океан, никак не поддаётся контролю и логическому объяснению. Чуя знает, позже он точно загрузится происходящим, но сейчас заострять внимание на всех этих странностях совсем не хочется, и вместо этого он пробует кофе - на этот раз куда вкуснее, чем тот, которым Дазай угостил его в библиотеке. - Чем не повод увидеться вновь? - пожимает плечами Дазай и озорно улыбается. - Будешь знать, что должен мне как минимум стаканчик кофе. - Я думал, это что-то вроде предоплаты? Ты сказал, нужна моя консультация. В чём? - любопытствует Чуя, разламывая пирог на более мелкие куски. - Это касается твоего хобби. - Хобби? - Да. Твоего увлечения мифологией и легендами, старыми верованиями. Чуя поднимает на Дазая пристальный взгляд. Тот отвечает обезоруживающей улыбкой, но Чуя на это не ведётся. Они не так близки, чтобы Дазай знал о его хобби. Единственный раз, когда Дазай видел его с книгами в руках - в библиотеке, но пары книг по мифологии мало для подобных заявлений. Не то чтобы Чуя параноик, но с учётом всего, что он уже успел узнать и понять о Дазае... Очевидно, что Дазай влез в картотеку и просмотрел список всех книг, которые брал Чуя. А если учесть, что он всегда берёт книги в одной и той же секции с одной и той же тематикой... - Кажется, ты сказал, что хочешь узнавать информацию обо мне лично, - откинувшись на спинку стула, Чуя скрещивает руки на груди; взгляд его леденеет. - Прости, - примирительно вскидывает ладони Дазай и поспешно продолжает, - но это было необходимо. Ты единственный мой знакомый, который интересуется чем-то подобным, и я просто решил удостовериться, чтобы не дёргать тебя зазря. Я не копал слишком глубоко и далеко, лишь посмотрел последний десяток книг, чтобы убедиться, что ты сможешь мне помочь. - Звучит всё ещё дерьмово, - припечатывает Чуя. - Это касается расследования, - помедлив, добавляет Дазай. - Всё ещё дерьмово, - отбивает Чуя. Но, пожевав щёку изнутри, вздыхает. - Ладно, дерьмово, но интересно. - Отлично! - сияет солнцем Дазай и подаётся вперёд. - Итак, что ты можешь мне рассказать? - Могу пересказать каждую книгу, которую прочёл, - фыркает Чуя и возвращается к пирогу. - Конкретизируй. - Что ж, это... Дазай замолкает, явно задумываясь. Пользуясь паузой, Чуя пробует пирог, признаёт его вкусным и отпивает кофе, пытаясь, пока есть минутка тишины, обдумать своё отношение к поступку Дазая. Вот уж что Чуя ненавидит, так это когда кто-то суёт нос в его дела. С другой стороны, ничего плохого не произошло. Это просто книги, и Чуе нечего скрывать или стыдиться. И всё же раздражает сам факт такого наглого вторжения в его личную жизнь. Сколько себя помнит, Чуя всегда не любил постороннее вмешательство. Возможно, это связано с тем, что полицейские измучили его после того, как спасли из воды. Возможно, дело в том, что из-за его истории воспитатели приюта всегда относились к нему мягче, чем к остальным детям, и те завидовали, что порой выливалось в неприятные для Чуи моменты вроде мокрых подушек или пропавших вещей. А может, всё дело в том, что это самое личное - единственное, что у Чуи есть на самом деле в его жизни. Что-то, что принадлежит только ему, о чём знает только он. А тут кто-то влез без спроса, без разрешения, будто имел на это хоть какое-то право. Но стоит только посмотреть на Дазая, как всё раздражение Чуи исчезает. Тот выглядит и в самом деле измученным. Если этот вопрос касается его работы, возможно, Дазай хочет спросить о том, что ему действительно нужно для того, чтобы найти хотя бы пару часов для сна. Он выглядел уставшим и в их встречу в кафе, не просто так Чуя предложил ему подремать, но по-настоящему измученным Дазай выглядит именно сейчас, и факт острой нужды в помощи немного сбивает градус всей этой ситуации с чужой самонадеянностью, приправленной изрядной долей наглости. Это уже не говоря о том, что Дазай явно воспользовался своим положением, чтобы получить доступ к его карте, или же и вовсе её стащил. Чуя искренне надеется на второй вариант, потому что последнее, что ему нужно, это излишнее внимание от персонала библиотеки и шепотки за спиной после того, как его чтивом интересовался полицейский. - Я не могу рассказать всего, - наконец, заговаривает Дазай. - Точнее, я вообще ничего не могу рассказать - тайна следствия. Но мой босс вбил себе в голову эту идиотскую мысль, и многие её разделяют, что просто сводит меня с ума. Я знаю, что тебя больше всего интересует кельтская мифология и её ответвления, но увидел в карточке несколько всеохватывающих книг, и мне нужны... Не знаю... У всех этих оккультных практик и верований есть какие-то общие черты или что-то подобное? - Давай так, - подумав с несколько секунд, отвечает Чуя. - Я расскажу тебе основы, в общих чертах, а ты задашь мне вопросы, если они появятся. - Идёт, - кивает Дазай и устраивается поудобнее. Вздохнув, Чуя быстро доедает пирог, а после обхватывает ладонями кружку и устремляет взгляд за окно, чтобы было легче сосредоточиться. Там как раз снова пошёл дождь, толпа прохожих поредела, и внимание Чуи рассеивается. Взгляд начинает блуждать, ни на чём особо не задерживаясь. - Ты и сам знаешь, что всё это включает в себя поклонение разным богам, жертвоприношения, заклинания, зелья, ритуалы и многое другое, - негромко, но вкрадчиво начинает он. - Верования и поклонения берут начало чёрт знает когда, и логику там искать - гиблое дело. Тем не менее, всегда есть светлые силы, есть тёмные силы, и так уж вышло, что светлые даруют милость, которую нужно заслужить, а тёмные даруют милость, которую можно купить. Вот только цена обычно такова, что расплачиваться приходится всю жизнь и - если верить - ещё и после смерти. - Но все эти... Последователи... Они верят в загробную жизнь, верно? - уточняет Дазай. Чуя кивает. - Конечно. Если бы не верили, не было бы смысла в жертвоприношениях и ритуалах, с этим связанных. - А какой вообще смысл у этих обрядов? - негромко спрашивает Дазай, вглядываясь в его лицо, ловя каждое слово. - Тёмные силы и в самом деле откликались на кровавую дань и всё такое? - Кровавую дань? - фыркнув, Чуя бросает на Дазая мимолётный взгляд, так и кричащий «люди - идиоты», после чего вновь смотрит на стену дождя. - Не было никакой кровавой дани. Были лишь ритуалы, поделённые на светлые и тёмные, потому что обращения шли и к светлым силам, и к тёмным - например, в периоды войн за территории. Когда были засухи или потопы, пожары и болезни, неурожаи и многое другое - только в этих крайних случаях проводились жертвоприношения. Обычно жертва выбиралась общиной или поселением, но только после согласия выбранного человека проводили ритуал. Душа этого человека должна была перейти границу между жизнью и смертью и обратиться от лица своих соплеменников к тем или иным богам, прося их о милости. Поэтому и старались выбирать невинных дев. Считалось, что тело - сосуд души, и если тело непорочно, то и душа чиста. А только такая душа может добиться успеха, ведь боги могут и отказать, если увидят в душе то, что им придётся не по нраву. Мужчины не подходили. Проливающие кровь воины уже запятнаны, как ни посмотри. - А детей не приносили в жертву, потому что они были неспособны дать согласие, - понимает Дазай, рисуя в своей голове схему взаимосвязей. - Как проводились ритуалы? Есть какие-то общие... Правила? - Нет, - качает головой Чуя и переводит взгляд на свою кружку. - Разные боги по-разному принимают в свои объятия. Кого-то вешали. Кого-то сжигали. Кого-то топили. Всё зависело от стихии, с которой связан бог. Я читал о случаях, когда людей закапывали заживо. - Разве кто-то согласится на подобное добровольно, даже если с детства верит? - хмурится Дазай, на что Чуя пожимает плечами. - Вера может быть очень сильна. К тому же, когда на кону будущее тех, кого ты считаешь семьёй, страх может быть подавлен мужеством. Или же безысходностью. Но об этом всё же заботились. Дурман-травы в кострах и настойки, туманящие сознание и отключающие возможность чувствовать боль. Жертвы не должны были шагнуть за грань перепуганными и проклинающими. Они должны были ступить туда в смиренном покое с осознанием выпавшей им чести. - Тогда, что со всеми этими сатанистами, которые якобы режут младенцев? - Дазай усмехается, подпирая щёку ладонью, но когда Чуя одаривает его тяжёлым взглядом, вновь хмурится. - Что? - Это правда, - помедлив, отвечает Чуя и сильнее сжимает кружку в ладонях. - То, что ополоумевшие фанатики специально зачинали детей во время оргий во славу Сатане и тёмным силам, чтобы после принести их в жертву. И обычных детей тоже, украденных. Это другое направление религии и верований. Дьявол, демоны и прочие твари, которые обитают в Преисподней, не могут забрать душу силком. В этом отношении весь благой посыл ритуалов исчезает. Это буквально сделка: душа человека за исполнение какой-либо человеческой воли. - Но если так, душа ребёнка должна быть... Не знаю, под защитой? - неопределённо поводит рукой Дазай, не зная, как точно выразить свою мысль. - Нет, тут всё работает в обратную сторону, - улыбается Чуя, оценив попытку не иронизировать. - От взрослого человека нужно согласие на отдачу души. Поэтому жертвоприношения с девственницами уже не работают, если только они не часть культа, но там девственность надолго не задерживается по понятным причинам. Сторонняя жертва тоже не подходит. Человек боится, паникует, истерит, просит отпустить его и... В общем, реагирует так, как отреагировал бы любой нормальный человек, которого разложили на алтаре, чтобы вскрыть заживо. Он и не думает о том, чтобы отдавать свою душу, и если его убьют, он умрёт насильственной смертью, и душа его автоматически вознесётся на Небеса, а не в пучину Ада в лапы к тому, к кому культ пытается обратиться. - А младенцы... Не понимают, что происходит? - скривившись, предполагает Дазай. Чуя кивает и залпом допивает поостывший кофе. - Что-то вроде того. Считается, что дьявол в общем понимании - изначально падший ангел. Чтобы выжить во тьме, ему нужен был свет, и тогда он создал демонов, чтобы приносили ему души. Младенцы в этом вопросе - открытые шкатулки с заветной драгоценностью. Младенец не осознаёт ценности того, что в нём есть, и пока это так, душу можно забрать и без его разрешения, потому что правило «получить согласие» не работает в отношении того, кто в принципе не осознаёт ни что-либо вокруг себя, ни самого себя. С этим утверждением во всех религиях спорят ярые сторонники мысли, что благочестивый бог или боги защищают невинные души, но намного больше сохранилось историй о жертвоприношениях детей, о кражах детей и об исчезновениях детей. - Что ж, это... Интересно, - вздыхает Дазай и ерошит волосы на затылке. - Хотя и не то чтобы помогло мне. Дети и все эти верования, боги и обращения... Но если допустить, что расследование, которое я веду, относится к оккультизму, то... Всё равно получается какой-то бред. Причём тут отпечатки на стенах и куклы, чёрт возьми. - Отпечатки на стенах и куклы, - монотонно повторяет Чуя, вскинув бровь. Дазай поднимает на него раздражённо-усталый взгляд. Чуя поднимает бровь выше. Они начинают смеяться почти одновременно, и чёрт знает, что служит тому причиной. Может, то, как нелепо это прозвучало. Может, требовало выхода нервное напряжение, скопившееся за последние дни в обоих. В любом случае, это ставит точку в разговоре, и что Чуя, что Дазай - оба, не сговариваясь, поднимаются и начинают застёгивать свою одежду, чтобы покинуть кафе и направиться в сторону метро: время, проведённое вместе, пролетело незаметно. - Итак, ты дашь мне свой номер? - лукаво спрашивает Дазай, когда они, как и в прошлый раз, застывают возле платформы, которая разведёт их в разные стороны. Чуя вздыхает, закатывает глаза и бормочет «такой настырный». Но его номер всё же появляется в записной книжке Дазая, как и номер Дазая - в его, и если Чуя улыбается в шарф, когда тот исполняет маленький победный танец, из-за чего на них косятся проходящие мимо люди, он ни за что в этом не признается; так глупо.

---

Дома Чуя первым делом направляется в душ, чтобы отогреться, потому что на выходе из метро его застал ливень, от которого не спасло бы и три дождевика один поверх другого. Отогревшись и закутавшись в махровый халат, Чуя выходит в узкий коридор между жилой комнатой и кухней и подхватывает на руки белоснежного кота из кафе, который тут же начинает тереться о его подбородок и щёку, громко урча. - Тише ты, Су, - посмеивается Чуя и целует кота в ухо, опуская его на стол. - Не притворяйся, что скучал. Кот громко мяукает, будто в знак возражения. Бросив «да-да», Чуя включает электрический чайник и переставляет на кухонную стойку заварник с остатками зелёного чая, залитого ещё утром. Для этого приходится передвинуть мешающие книги, которые громоздятся по всей квартире, как в книжной кладовой, и Чуя начинает закрывать открытые и складывать в стопку прямо на полу уже закрытые. Но когда последняя книга оказывается в его руках, Чуя невольно замирает. На открытых страницах описаны ритуалы жертвоприношения в воде. Голубые глаза в который раз впиваются в дубовые бочки на берегу реки, изображённой на иллюстрации, и Чуе кажется, он может услышать рёв бушующего потока, если прислушается, и собственные всхлипы и вскрики, задушенные заливающейся в рот и лёгкие водой. Но в этот момент щёлкает кнопкой вскипевший выключившийся чайник, и наваждение спадает. Закрыв и отложив книгу, Чуя встряхивает головой и принимается готовить себе чай. Кот продолжает тереться о его ноги, а после подкрадывается к стопке книг и уже выпускает когти, как... - Пэсуто*, даже не думай! - прикрикивает Чуя и впивается в мяукнувшего кота строгим взглядом. - Мне нужно сдать эти книги, и если ты хоть что-то с ними сделаешь, будешь питаться сухим кормом до конца своих дней. Кот просверливает его пристальным взглядом чёрных глаз, а после взмахивает хвостом и скрывается из виду. Чуя садится за стол и принимается неторопливо пить чай. Его мысли блуждают. В его глазах - пустота.

|...|