Catuskotika

- ... и это полный вздор! Это просто невозможно! - О, но это так, верно? Вы были там и сами всё видели. - Этому должно быть логическое объяснение, а не ваше... Ваше... Я даже не знаю, как всё это назвать! - Но ведь все грехи жертв в целом были совершены четыре года назад, не так ли? А у этого числа очень много потаённых значений, начиная «смертью» и заканчивая чатушкотикой, и вы прекрасно знаете, какие в этом понятии заключены альтернативы. - Достоевский-сан! Откуда вы вообще про всё это узнали? - Секрет, секрет! У меня свои источники, Анго-сан. Замерев с занесённой над дверной ручкой рукой, Дазай вслушивается в спор, больше похожий на игру в кошки-мышки. Когда он услышал громкие причитания Анго, да ещё и из начала коридора, то очень удивился. Не так-то просто вывести из себя этого человека, и Дазай всегда считал себя единственным экспертом, в глубине души признавая преимущество перед остальными людьми из-за того, что является другом детства Анго. И вот он вошёл в коридор, ведущий к кабинету их трио, и услышал, как Анго говорит всё громче и громче, пусть и пытается наверняка подавить своё раздражение и взять себя в руки. Но что ещё более удивительно и неожиданно, так это... - Что вы здесь делаете, Фёдор-сан? - спрашивает Дазай, резко распахивая дверь. - И я рад видеть тебя, Дазай-кун, - безмятежно улыбается Достоевский. - И попросил бы без суффиксов. Они звучат странно в отношении меня. - Ничего не могу поделать, Фёдор-сан, - сладко улыбается Дазай. - Мы не настолько близки. - О, я ранен в самое сердце, Дазай-кун, - огорчённо качает головой мужчина. Дазай фыркает, проходя к своему рабочему столу, но не может сдержать приятного волнения в груди. Он сказал правду, с этим человеком его связывает лишь мимолётное знакомство и относительная схожесть взглядов на пару-тройку вещей, однако это не мешает им играть в словесные игры, обмениваться лестью и завуалированными в комплименты подколками. Общение с Достоевским как хождение по лезвию ножа - не очень острого, но оступиться всё равно будет неприятно. К тому же, каждый раз, когда этот тип объявляется на горизонте, происходит что-то интересное, и Дазай не хочет признавать этого перед Анго и Одой, безмерно верящих ему и в него, но в настоящем ему жизненно необходим глоток свежего воздуха. Что-то, что выдернет его, отвлечёт от расследования, пути которого завели их всех в топкое непроходимое болото. - Я всё ещё жду ответ на свой вопрос, - напоминает Дазай, убирая пальто на вешалку и плюхаясь в своё кресло. - Достоевский-сан в отпуске, - вместо мужчины отвечает Анго и нервным жестом поправляет очки. - И он решил нанести нам визит вежливости, раз уж приехал в Йокогаму. - Я слышал, как вы спорили из-за чего-то? - склонив голову к плечу, Дазай смотрит на Оду. Тот пожимает плечами и указывает ручкой в сторону стоящих возле доски с уликами мужчин, давая понять, что не имеет никакого отношения к спору, который был затеян. - Анго-сан не хочет мне верить, - поясняет Достоевский, указывая жестом на доску, - но я и в самом деле уверен на все сто процентов в том, о чём говорю. - И о чём идёт речь? - скрещивает руки на груди Дазай, тоже глядя на доску, положение каждой заметки и фотографии на которой успел выучить наизусть за прошедшие дни. - Появилась новая информация? - Достоевский-сан уверен, что во всём замешана высшая сила, - не в силах сдержать нот сарказма в голосе, отвечает Анго и тоже скрещивает руки на груди, но в отличие от Дазая более дёрганым жестом. - Якобы отпечатки в комнате Яшидо Шинджи были оставлены умершими, а куклы вокруг тела судьи были живыми. - Слишком рано для таких разговоров: я ещё не выпил кофе, - вздыхает Дазай и растирает лицо ладонями. Он опять плохо спал. Вчера был напряжённый день, потому что Дазай в обход решения начальства попытался вместо эксгумации добиться встреч с членами семей погибших работяг из бригады и узнать от тех из них, кто присутствовал на опознании, в каком состоянии находились тела, что было с руками, и какова была степень ожогов. Разумеется, вспоминать о таком не хочется никому, и Дазая не встречали с распростёртыми объятиями. Всё было бы намного проще, если бы он мог добиться результатов осмотров и экспертиз посредством запроса, но босс следит за ним коршуном, как намекнули Дазаю добрейшие из его коллег, когда он решил уйти в самоволку, а по телефону задавать подобные вопросы Дазай не решился. Не из-за того, что пёкся о душевном состоянии опрашиваемых, а потому что личные встречи повышали шансы получить внятные ответы и хоть какую-то дельную информацию. Дельной информации он так и не получил, разумеется. Никого не волнует состояние тел или частей тел, когда на металлическом столе лежит обгоревший труп отца или мужа, или брата, или возлюбленного, или сына. Все видят лишь одно - смерть в фактическом её проявлении, страшную и мучительную. Дазай не может винить этих людей, но потерпевший неудачу план оставил его с по-прежнему пустыми руками, и хуже этого нет. Конечно, вечер был немного сглажен общением с Чуей через приложение для переписки, и Чуя был так спокоен и лёгок, открыт в общении, что даже прислал Дазаю фотографию со своим котом по кличке «Су», который очень напомнил Дазаю кота из кафе, на что Чуя ответил, что это он и есть, но всё же этого было мало, чтобы окончательно сгладить его пасмурное настроение. Дело зависло, и Дазай не имеет ни малейшего представления, что ему делать дальше, куда идти теперь. - Дазай-кун, я абсолютно серьёзен, - заверяет Достоевский, подходя к его столу. - Фёдор-сан, вас трудно воспринимать всерьёз, когда вы в этой шапке, - замечает Дазай, глядя на мягкую белую шерсть. - Вы похожи на студента по обмену. - Я был им когда-то, - пожимает плечами Достоевский, но шапку так и не снимает, вместо этого присаживаясь на свободный край его стола лицом ко всем присутствующим. - Анго-сан сообщил, что ты, Дазай-кун, считаешь, будто никто никогда ни с чем подобным не сталкивался. Это не так. Дазай невольно подбирается и выпрямляется. Достоевский самодовольно улыбается и сверкает лукаво глазами. - Вижу, я смог тебя заинтересовать? - Просто расскажите. Ещё немного, и из-за всего этого застоя я сам кого-нибудь убью. Какое-то время они играют в гляделки, не обращая внимания на нетерпение Анго и Оды, которым Достоевский отказался сообщать что-либо, пока не прибудет Дазай, а после Достоевский вздыхает и достаёт из кармана листок со строчкой кодов для библиотечных архивных запросов. - Не подумайте, что я решил влезть в ваше расследование. Просто услышал краем уха о том, что творится в Йокогаме, и решил немного полюбопытствовать. - Что здесь? - забрав листок, спрашивает Дазай, поднимая взгляд на мужчину. - Доказательства тому, что я сейчас расскажу, - пожимает плечами Достоевский и устремляет взгляд на доску с уликами. - На самом деле, такое дело уже было. В восемнадцатом веке. Во Франции. - В самом деле? - с сомнением спрашивает Ода. Достоевский задумчиво рассматривает фотографии коллекционных кукол и согласно кивает. - Да. Не могу с уверенностью заявить, что эти дела идентичны, но я нашёл достаточно сходных черт. На первый взгляд так и не скажешь, но умирали по-своему видные люди: известные, богатые, влиятельные или властные. Те, кто стоял выше закона или сам являлся законом, что позволяло раздвигать определённые рамки и закрывать рты тем, кто этим недоволен. Затем начали умирать те, кого обозначили словом «причастные». - Как Ёшимура Хидео, - понимает Дазай, впиваясь взглядом в фотографию мужчины на доске, от которой в сторону фотографий повесившейся судьи проведена жирная стрелка. - Верно, - соглашается Достоевский. - Всё началось одним прекрасным августовским утром. Сначала было найдено тело чванливого предпринимателя. Следом - лекаря, что обслуживал несколько именитых семей. Спустя какое-то время отыскали тело модистки, содержащей пользующееся популярностью у светских леди ателье. Была убита и хозяйка одного из самых известных салонов. Два адвоката, четверо или пятеро членов сообщества, занимающегося анатомией, и трое богослужителей. Ну и, куда же без этой древней профессии, хозяйка одного из борделей. - Разве в те времена проституция во Франции не была нормальным делом? - неловко прочистив горло, уточняет Анго. - Это и откуда же такие познания? - не упускает свой шанс Дазай и широко улыбается, довольный раздражённо-смущённым взглядом, которым его попытались пронзить. - Проституция была относительно легальная, - соглашается Достоевский. - Вот только в борделе мадам развелось слишком много юных дев. Преступно юных, что тщательно замалчивалось, скрывалось и оправдывалось всеми возможными способами. - Длинный вышел список против наших семи жертв, - хмурится Ода, почёсывая щёку. - Убийцу поймали? - Вот тут и начинается самое интересное, - таинственно сверкает глазами Достоевский. Дазай почти бросает в него ручку, чтобы поторопить, когда мужчина продолжает сам. - Я не зря спорил с Анго-саном по поводу чисел и мифических и мистических отсылок. - Мифы здесь не замешаны, как и оккультизм с фанатиками и странными верующими, - вставляет Дазай. - Кажется, мы решили рассмотреть и эту версию, - раздражённо напоминает Анго. - Да, но я уже проконсультировался у специалиста по основным моментам и понял, что нам это точно не подходит, - отмахивается Дазай. - У тебя есть и такие знакомые, Дазай? - удивляется Ода, пока Анго едва не пускает пар из ушей. Дазай только улыбается в ответ, не желая упоминать Чую и довольный кипячением Анго - бесить его так весело! - и переводит взгляд на Достоевского, проигнорировавшего обмен шпильками и продолжающего рассматривать фотографии с куклами. А после Достоевский переводит взгляд на него и улыбается. Улыбка эта - паскуднее некуда. - Ты прав, Дазай-кун. Это был вовсе не оккультист и не фанатик. Всё куда интереснее. Это был сказочник. В кабинете повисает тишина. Такая, что слышно, как кто-то ходит и разговаривает в конце коридора. Такая, что слышны шелесты и шорохи, отголоски разговоров с улицы через приоткрытое окно. Секунда, пять, десять, двадцать... Дазай шумно выдыхает, поднимается и направляется к двери кабинета. Распахнув её и открыв дверной проём на всю ширь, Дазай оборачивается к Достоевскому и указывает на пустой коридор. - Спасибо, что зашли повидаться, Фёдор-сан. Надеюсь, ваши чемоданы ещё не разобраны. Пожалуйста, возвращайтесь в Осаку и не появляйтесь снова, пока это дело не будет раскрыто - и без ваших шуток от него голова болит. - Только и делаешь, что ранишь меня, Дазай-кун, - негромко смеётся Достоевский, но под тремя хмурыми взглядами примирительно вскидывает ладони. - Хорошо-хорошо, но это никакая не шутка. В этом и заключается загвоздка того дела. Изначально об убийце ничего не было известно кроме его неуловимости и умения разнюхивать чужие тайны. Никто не знал, откуда взялся этот слух, но с увеличением количества жертв пошли разговоры о том, что каждый виновный, избежавший наказания, ещё может поплатиться за свои злодеяния - нужно только рассказать о нём. - Рассказать кому? - ещё сильнее хмурится Дазай, не спеша закрывать дверь. Достоевский пожимает плечами и фривольно усаживается в его кресло. - Я не знаю. Не сумел, знаешь ли, пообщаться с очевидцами тех событий, по понятным причинам. Тем не менее, слух был. Расскажи о мерзавце в кабаке или обмолвись о нём на светском приёме, посетуй цветочнице или в пьяном бреду нашепчи в ночи фонарщику по дороге домой, и рано или поздно слух дойдёт до убийцы, и тот придёт за жизнью того, кто нагрешил. Вспомнив о вопросе Оды, Достоевский бросает на него мимолётный взгляд и вновь смотрит на Дазая. - Убийцу не поймали. И это самое интересное. Изначально всё было очень странно и запутанно. Я не просто так заговорил о высших силах, хотя Анго-сан и отнёсся к моим словам скептически. Дело в том, как умирали жертвы. Они все погибли насильственной - и, чаще всего, жестокой - смертью, и везде было оставлено что-то, что, так или иначе, указывало на их прегрешения. Но каждый убийца рано или поздно совершает ошибку. Совершил и этот. Его заметили и описали: высокий, худощавый, светловолосый мужчина. И волосы длинные, собранные в хвост. Тем вечером этот человек был в хорошо пошитом бежевом пальто, белоснежных перчатках и в шляпе. В целом выглядел человеком весьма зажиточным. - Они начали проверять членов высшего света? - помедлив, Дазай всё-таки закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. - Разве по тем временам это не было оскорблением и всё в этом духе? - Было, - кивает Достоевский. - Но ещё на руках у полиции было небывалое количество трупов за без недели три месяца, поэтому им было наплевать, у кого какие заслуги и титулы. И наглость полиции увенчалась успехом. Высокий, светловолосый, синеглазый граф, Поль Верлен. Когда полиция явилась по его душу, в его загородном особняке не было ни одного человека. Зато нашли книгу, в которой были описаны все убийства. - Что значит «описаны»? - уточняет Анго, в нетерпении подходя ближе. - То и значит, - пожимает плечами Достоевский, покачиваясь в кресле из стороны в сторону. - Поэтому я и назвал убийцу сказочником. В этой книге от руки были описаны убийства, все до единого. Но это не был чёткий план действий, и не было детальное описание самого совершения убийства, впечатлений от него. Рассказы подавались в стиле сказок, начинались со слов «жила-была мадам Сорель, и вот однажды...» и всё в этом духе. - Куда делся сам граф? - спрашивает Ода, рассматривая лицо Достоевского так, будто на нём написаны все возможные ответы. - Исчез, - улыбается тот. - В этом и заключается вся мистика. Графа так и не нашли, но что намного интереснее - книга исчезла. Та, в которой были описаны убийства. Испарилась из закрытого хранилища для улик в самом сердце сосредоточия всех служителей закона и защитников правопорядка. Никто ничего не видел, не слышал и не знал. Днём книгу доставили на хранение и изучение, и той же ночью она исчезла. Утром следующего дня особняк графа сгорел дотла. Полиция осталась ни с чем. В кабинете вновь повисает тишина, ещё более тяжёлая и густая, чем прежде. Достоевский с любопытством изучает лица своих знакомых, тогда как Ода, Анго и Дазай обмениваются нечитаемыми взглядами. В их головах крутятся примерно одинаковые мысли, Дазай в этом уверен, но в целом... - Это ничего не даёт, - озвучивает он очевидное, зарываясь пальцами в кудри на затылке и подёргивая волосы у корней; уже чувствуя, как к нему приближается на полной скорости новый приступ головной боли. - История... Странная и, возможно, в некотором смысле похожая, но это была Франция восемнадцатого века, убийцу так и не поймали, и от всего этого веет очередными стычками с боссом, который всё чаще вызывает меня к себе и требует ответов, которых у меня нет. - А ты пожалуйся тут и там на своего босса, который как-то подозрительно трясётся из-за этого дела, - лукаво сверкает глазами Достоевский. - Вдруг он на руку не чист, и кто откликнется? - Не смешно, - раздражённо отвечает вместо Дазая Анго. - Нам это и в самом деле ничего не даёт. К тому же, с чего вы взяли, что в этом замешана мистика или что-то подобное? В истории немало примеров хитрых и ловких убийц, воров, мошенников. В том, что этот граф ни разу не попался во время совершения преступлений и что после бесследно исчез, нет ничего особенного. В те времена на улицах не было камер, даже нормального освещения. Пересечь границы земель провинций и даже стран можно было на лошади, лишь бы был проводник. Этот граф мог сбежать куда угодно и наслаждаться свободой на новой земле. - Да, конечно, - с участием кивает Достоевский. А после подхватывает дротик со стола Дазая и бросает его в фотографию из спальни Яшидо Шинджи. - А у вас прожжённые отпечатки ладоней на стенах в спальне трупа, сгоревшего заживо в своей постели. Отпечатки людей, что вот уже как четыре года мертвы. Я уже не говорю о том, как был убит виновный в их смерти, зажавший денег на обеспечение безопасности. В том деле тоже было подобное. Несколько человек умерли так, что это невозможно было объяснить с точки зрения логики, но можно было объяснить иначе. - Чатушкотика, - вспоминает услышанный обрывок разговора Дазай, с прищуром глядя на Фёдора. - Альтернативные мнения в четырёх вариантах: нечто существует; нечто не существует; нечто и существует и не существует одновременно; нечто нельзя рассматривать ни как существующее, ни как несуществующее. - Я не утверждаю, что это магия или что-то подобное, - согласно кивает Достоевский. - Но я думаю, что в подобных делах и в самом деле нужно учитывать все версии. Вы учитываете только то, что поддаётся логике, фактическому обоснованию, но это не значит, что не существует чего-то, о чём мы не знаем. Как говорится, настроение человека часто зависит от погоды, но погоде безразлично настроение человека. Отпечатки на стенах принадлежат мёртвым, которые не могли их оставить - это не поддаётся логическому объяснению, но, тем не менее, это существующий реальный факт. Именно поэтому я думаю, что вам нужно смотреть шире. - Не могу в это поверить, - бормочет Анго и падает в кресло за своим столом, упираясь локтями в столешницу и зарываясь пальцами в волосы. - Мы собираемся искать колдунов или призраков. Чем фанатики и оккультисты были хуже? Перманентно устало вздыхает Ода. Лучезарно и безмятежно - привычно немного злорадно - улыбается Достоевский. Переводя взгляд между ними тремя и доской для улик, Дазай вынужден подавлять нервный - возможно, чуть истерический - смех. Он думал, это дело не может стать ещё дерьмовее, и вот, пожалуйста. Сказочники, ожившие мертвецы и невидимые шептуны, доносящие твоё нытьё кровавым убийцам. Серьёзно? - Я ненавижу это расследование, - впервые озвучивает не впервые проскользнувшую в голове мысль Дазай. Достоевский улыбается шире. Анго стонет в агонии. Ода салютует стаканчиком с давно остывшим кофе. За окном вновь начинается дождь.

***

Чуя нервно расхаживает по квартире, косясь то на телефон на кофейном столике, то на белоснежный конверт. Телефон предательски молчит весь день - не то чтобы Чуя ждёт от кого-то сообщений, совсем нет - тогда как конверт напоминает гремучую змею, что только и ждёт момента впиться клыками. Конечно, это всё излишний драматизм, но Чуя ничего не может с собой поделать. В его жизни было много дерьмовых моментов, много не самых лучших знакомств и встреч, но этот конверт - напоминание об одном из самого худшего, что только может быть. И, казалось бы, белоснежная бумага и содержимое, полное изящных вензелей и пастельных узоров, должно манить, но Чуе остро хочется смять этот конверт вместе с приглашением и выбросить. А ещё лучше - сжечь и развеять пепел из окна. «Ты знаешь, что тогда будет», - нашёптывает горький опыт из глубин памяти. Чуя знает. Предпочёл бы не знать, но ошибка есть ошибка. Говорят, на своих ошибках учатся, и что ж, Чуя навсегда запомнил свой урок. Вот только это не значит, что в нём есть хоть какое-то желание делать то, что ему придётся сделать. У него и в самом деле нет выбора. Есть люди, которым не отказывают, потому что они не признают ответ «нет» и не принимают ответ «нет». Люди, которые пойдут на всё, чтобы получить желаемое: шантаж, подкуп, угрозы и даже преследование. И Чуя бессилен. Его никто не защитит от всего этого, никто не поможет. Чуя бы и не посмел никого втянуть во всё это дерьмо - он не из тех, кто тащит с собой кого-то ещё, когда идёт ко дну. «Ну, если только...», - робко проскальзывает в голову обрывок мысли, и Чуя замирает. Будет ли подобное подлостью? Будет ли это тем, что аукнется ему в будущем? Глянув на телефон, Чуя пожёвывает щёку изнутри и переводит взгляд на трущегося о его ноги белоснежного кота. Кот отвечает пристальным взглядом чёрных глаз и негромко мяукает. Чуя слышит в этом звуке «он - полицейский и сможет за себя постоять». Вот только Чуя совсем в этом не уверен. Когда дело касается этого человека, никогда не знаешь, как в итоге лягут карты. Окажешься под прицелом его внимания, и всё, пиши пропало. И всё же... Стоит ли ему позвонить и попросить о помощи? Чуя задумывается об этом и задумывается всерьёз, потому что Дазай Осаму... Приятный. Очень приятный и очень нравится Чуе. Чёрт знает, в каком именно плане, Чуя не силён в романтических чувствах и в чувствах как в таковых вообще, но Дазай Осаму из тех редких людей, которых Чуя не хочет оттолкнуть от себя. Будет ли его звонок и просьба шагом к сближению или всё обернётся катастрофой? Хочет ли Чуя рискнуть, прекрасно зная о последствиях? Он не знает, не уверен. Конечно, они уже как неделю переписываются и переписываются активно, хотя, казалось бы, не о чем, но эта просьба, этот шаг... - Мяу... - зовёт кот и тычется лбом в его ногу, будто недовольный промедлением. - К чёрту, - выдыхает Чуя и берёт телефон.

***

- Тебе точно сюда? - с вполне оправданным сомнением спрашивает Ода, глядя через лобовое стекло на сияющую площадь, полную каменных декоративных статуй вдоль широкой лестницы главного входа. - Вероятно, - криво улыбается Дазай, нервно поправляя бабочку и попутно отправляя сообщение. - Спасибо, что подвёз, Одасаку. Что Дазаю нравится в Оде, так это то, как легко мужчина смотрит на жизнь. Когда это необходимо, от внимания Оды не ускользнёт ни одна деталь, ни одно слово, ни один взгляд, но в целом по жизни он - корабль, дрейфующий по волнам. Кому-то это может показаться ленью, отсутствием энтузиазма и безразличием, но Дазай знает, Ода просто привык доверять близким людям и не из тех, кто суёт нос в чужие дела. Он знает, что если что-то случится, и Дазай, и Анго - оба расскажут ему, попросят помощи или совета, а до тех пор он не обращает внимания, какие бы странности ни происходили, и именно поэтому Дазай попросил подвезти его именно Оду. Если бы он поехал с Анго, его бы не выпустили из машины, не устроив перед этим допрос с пристрастием. Выбравшись из тёплого салона, Дазай привычно ёжится из-за сырого холодного ветра и поправляет ворот пальто. Захлопнув дверцу, он отходит к тротуару, провожает взглядом отъехавшую служебную машину и направляется к входу к зданию, попутно осматриваясь по сторонам. Неудивительно, что Ода поинтересовался, точно ли Дазай по адресу. В этом месте проводят различные общественные мероприятия, на которые собираются толпы журналистов, и потому обстановка снаружи и внутри обязана соответствовать определённым стандартам, что с учётом местных деятелей включает в себя помпезность, а порой и вычурность. Дазай уверен, ещё месяц назад никаких статуй возле лестницы не было, но вот они здесь, да ещё и украшены... Драгоценными камнями? Заметив зелёные отблески, Дазай подходит ближе и не может сдержать удивления, отпечатавшегося на лице. Статуи и в самом деле «носят» украшения: серьги, кольца, браслеты и колье. У одной каменной дамы диадема в волосах. Он хочет верить, что зелёные камни - просто стекляшки. - Дазай? Отвлёкшись от рассматривания статуй, Дазай переводит взгляд на лестницу и вновь замирает. В свете, бьющем в спину, к нему спускается получивший его сообщение Чуя, и от того, как он выглядит, на мгновение перехватывает дыхание. Конечно, Дазай никогда не был слепым и знал, как Чуя хорош собой, отметив это с самой первой встречи, но свитера и толстовки - это одно, а тёмно-синий костюм-тройка - другое. Когда Чуя оказывается всего в паре метров от него, Дазай понимает, что его рубашка винного цвета, а волосы забраны на затылке в пучок, удерживаемый заколкой, похожей на канзаши. Собственный костюм-двойка, купленный сто лет назад и сохранившийся лишь благодаря редкой носке, вдруг кажется нелепым мешком на теле, когда Дазай сравнивает свой и чужой внешний вид. - Я не был уверен, что ты приедешь, - признаётся Чуя, и от нот облегчения в его голосе у Дазая сладко тянет в груди. - Конечно, ты предупредил, что можешь задержаться из-за работы, и всё же... - Ты попросил меня о помощи, и я не мог не откликнуться, - обаятельно улыбается Дазай. - Вот только я думал, случилось что-то серьёзное. У тебя был такой голос, будто тебя нужно спасать от серийного убийцы или что-то в этом духе. - О, это намного хуже, - цыкает Чуя и жестом просит следовать за ним. - Будь у меня выбор, я бы предпочёл серийного убийцу, чем внимание Липпманна. - Кто такой Липпманн? - любопытствует Дазай и пожимает плечами, когда Чуя бросает на него недоверчивый взгляд. - Что? Я не интересуюсь светской жизнью или частью чего он там является. Если мне нужна информация о подобном, я всегда спрашиваю Анго. Он знает буквально обо всём. Даже о том, что во Франции восемнадцатого века была легализована проституция. - Хочу ли я знать, какого чёрта происходит в вашем участке? - вскидывает брови Чуя. Дазай только смеётся в ответ. Внутри здание выглядит так же вычурно, как и снаружи. Ковровые дорожки, статуи с украшениями, яркие декорации и очень много света. На стенах развешаны фотографии крупного формата, и Дазай не может не признать, что выглядят они весьма занимательно. Особенно серия фото с воссозданными известными полотнами классиков изобразительного искусства, среди которых даже несведущий Дазай находит пару знакомых картин. Правда, классики точно не вырисовывали на своих полотнах туфли на высоких каблуках. Впрочем, и туфли как таковые вообще. - Итак, - роняет Дазай, когда коридор заканчивается, и они останавливаются всего в паре шагов от арки, ведущей в переполненный зал, откуда слышится гомон сотен голосов. - Ты скажешь, зачем я здесь? - Мне нужен партнёр на этот вечер, - отвечает Чуя, бросая нервный взгляд в сторону зала. - Так вышло, что Липпманн в восторге от... Меня. Не в романтическом плане, а в физическом. Он фотограф. Известный фотограф, и известность его заключается в нестандартных подходах и взглядах. Он проживает в Париже, но иногда устраивает что-то вроде турне и поэтому оказался здесь. Мы познакомились случайно, и... - Случайно? - усмехается Дазай, невзначай обходя Чую и вставая между ним и залом. - Как можно познакомиться с подобным типом случайно? Вы столкнулись на входе в кофейню, и ты опрокинул на его рубашку свой кофе? - Если бы, - коротко смеётся Чуя, и плечи его чуть опускаются, когда центром его внимания становится Дазай. - На самом деле знакомство вышло жутким. Я тоже несведущий, знаешь ли, и когда ко мне на улице подскочил незнакомый мужчина и начал осыпать комплиментами на смеси японского, английского и французского, я знатно опешил. Отвязался от него кое-как и думал, что спасён, но чёрта с два. И трёх дней не прошло, как мы встретились в «Генко». Знаешь, этот дорогущий ресторан возле залива. - Чуя ходит по таким местам? - искренне удивляется Дазай. И в который раз осматривает чужой костюм, уже пристальнее. Заметив это, Чуя криво улыбается и качает головой. - Я что, похож на богатого человека или идиота, который будет тратить баснословные деньги за тарелку лапши с морепродуктами? - На богатого человека вот так очень даже похож, - честно отвечает Дазай. - Это комплимент? - лукаво сверкает глазами Чуя. Дазай неопределённо пожимает плечами, убирая ладони в карманы брюк. Это был не столько комплимент, сколько констатация факта, и всё же ему неловко откровенно пялиться на Чую, хотя и хочется это делать. Тот выглядит непривычно, но чертовски притягательно, привлекательно, и Дазай может понять, отчего этот Липпманн так вцепился в Накахару Чую. Дазай бы тоже так поступил, с радостью. - Я работаю там, официантом, - поясняет Чуя и на удивлённый взгляд ответно пожимает плечами. - Что? У меня много разных подработок тут и там, и если я иногда сижу в пустом кафе с котами, это не значит, что не могу по утрам мыть машины, а по ночам сновать с подносом между столиками, занятыми заносчивыми идиотами, которые едва костюмы из своих денег себе не шьют. - Итак, вы встретились, и...? - напоминает Дазай, и Чуя кривится. - И он снова прицепился ко мне. Тогда-то я и узнал о том, что он фотограф, и всё в этом духе. Он пригласил меня побыть моделью, но я отказался, потому что к чёрту это дерьмо. Но он не оставляет попыток заманить меня в свои сети. Жду не дождусь, когда он вернётся обратно во Францию. - Это не первое приглашение на... Показ? Выставку? - предполагает Дазай, и Чуя кивает. - Третье. В первый раз я не пошёл. Во второй раз он передал мне приглашение лично всё в том же «Генко», и мне пришлось пообещать, что я приду, потому что он никак не отлипал. Это был ужасный вечер. Столько снобов вокруг - все смотрят свысока, говорят будто на другом языке, используя какие-то заумные коды для общения, не знаю. Я чувствовал себя не к месту, а Липпманн таскал меня по всему залу, знакомил со всеми, будто это я какая-то важная персона, а не он, и всё приговаривал, что однажды убедит меня стать его моделью, и тогда мы вместе покорим мир. - Так я твой телохранитель, Чуя? - озорно улыбается Дазай. И вновь в груди тянет, когда Чуя улыбается в ответ. Когда смотрит с благодарностью и облегчением, как будто Дазай и в самом деле рыцарь в сияющих доспехах, который убережёт его от злого дракона. Не то чтобы Дазай когда-либо нуждался в подобном отношении к себе, чтобы поднимать свою самооценку или подпитывать чувство собственной важности, но ему приятно знать, что Чуя позвонил именно ему, а не кому-нибудь из своих друзей или многочисленных приятелей, которые с радостью составили бы ему компанию на этот вечер. - Итак, мы войдём? - предлагает Дазай, отходя в сторону и жестом указывая на арку. - Да, конечно, - кивает Чуя. - Заранее прошу прощение за то, что может произойти. Просто будь рядом, хорошо? Не нужно строить из себя кого-то или пытаться делать вид, что тебе нравится находиться здесь, или ещё что-то. Я просто... Мне нужен кто-то, рядом с кем я не буду думать о том, как ненавижу каждую секунду нахождения здесь. - Это честь для меня, - с наигранным воодушевлением отвечает Дазай и предлагает свой локоть. Он сделал это ради момента, чтобы вызвать улыбку Чуи - Чуя так красив, когда улыбается; ещё красивее, чем обычно - но Чуя удивляет его и всерьёз берёт под руку. Пару раз глубоко вдохнув, он вскидывает подбородок, выпрямляет ещё сильнее спину и делает первый шаг вперёд. Дазай следует за ним в такт, наблюдая краем глаза за своим партнёром на сегодняшний вечер, и думает о двух вещах. О том, что Чуя наверняка с таким же воинственным взглядом встречает все трудности и невзгоды по жизни, и о том, что он хотел бы, чтобы Чуя был его партнёром не только сегодняшним вечером, но и всегда. Желание это, несмотря на свою силу, всё ещё весьма размытое. Дазай привык всё анализировать, и чувства для него - тёмная сторона жизни, поэтому он не совсем понимает эту странную, крепкую тягу к Чуе, возникшую едва ли не с первой встречи, но как только Дазай задумывается об этом, в его голове всплывают слова Достоевского. Настроение человека и в самом деле часто зависит от погоды, но погоде безразлично настроение человека. Дазай не верит в любовь с первого взгляда, в любовь как таковую. Он рассматривает человеческие отношения с точки зрения полезности, необходимости и нужности, но не с точки зрения зыбкой почвы чувств, которые переменчивы, непостоянны: сейчас есть, а вот уж нет. Но Накахара Чуя будто исключение из этого правила. Когда Дазай видит его, он хочет быть рядом. Неважно, как, неважно, где, и неважно, будет ли рядом кто-то ещё. Главное, что Дазай сможет видеть Чую, и что взгляд голубых глаз будет направлен на него. Именно поэтому у него всё внутри трепещет, когда Чуя идёт с ним бок о бок, держась за его руку, и не отстраняется даже тогда, когда люди внутри замечают их и начинают глазеть, перешёптываться, посмеиваться или хмуриться. Чуя всем своим видом даёт понять, что ему наплевать на чужое мнение, и Дазай странно гордится его позицией и отношением, хотя уверен, что на самом деле мысленно Чуя ругается на всех пялящихся, отпускает язвительные шпильки и всячески кривит лицо. - Итак, тут есть что-нибудь достойное внимания? - негромко интересуется Дазай. Не то чтобы ему так уж интересны фотография, мода и полёт творческой мысли, но раз уж они с Чуей вынуждены тратить время в этом месте, стоит занять себя хоть чем-то. Просто бродить среди толпы и обменивать пустые бокалы для шампанского на полные так себе занятие, особенно когда всё вокруг сверкает и слепит, вызывая резь в глазах и головную боль. Дазай бы с радостью похитил Чую прямо сейчас, даже до того, как они вошли в просторный зал, но что-то ему подсказывает, если этот Липпманн так настойчив в своём желании общения, то Дазай только ухудшит положение Чуи своей выходкой. Даже если он уверен, что и сам Чуя был бы рад оказаться жертвой похищения. Хочется надеяться, что он был бы ещё больше рад тому, что его похититель - Дазай. - Не хочется признавать, что мне нравится что-то у этого типа, - кривится Чуя и мягко направляет Дазая чуть в бок от основной «тропы» между столами с закусками и людьми, - но у него есть серия фотографий с виноградом. Я заставил его рассказать о ней в мой прошлый визит, потому что это было единственным интересным. Вскоре Дазай понимает, о чём идёт речь. На дальней стене в углу расположено семь укрупнённых фотографий винограда. Вот только это не прекрасный спелый виноград в золотых или серебряных чашах, а побитый и гниющий виноград, постепенно усыхающий и теряющий всю свою привлекательность. - Это рекламный проект «Благородная плесень» для винной марки «Noble Rot Wine Bar», - негромко рассказывает Чуя, с нескрываемым интересом вглядываясь в фото. - Заснят процесс подготовки винограда, который специально заражён серой плесенью, чтобы получить уникальный вкус вина, который очень ценится экспертами. - В этом есть какая-то своя философия? - хмыкнув, Дазай склоняет голову к плечу, разглядывая помятые и лопнувшие ягоды. - От этого веет чем-то... Мрачным. - Ну, ещё бы, - фыркает Чуя. - «Фотограф предлагает зрителю примириться со смертью как естественной частью любой жизни и обратить внимание на декадентскую эстетику тлена и распада», как сообщала мне одна сведущая леди, посмотревшая на меня как на... Дазай, это он! Сдержав желание покрутить головой, Дазай будто невзначай поворачивается к Чуе и прослеживает его взгляд. В толпе явных обожателей в нескольких метрах от них появился высокий худощавый мужчина. Обладающий исключительно приятной наружностью, он мягко улыбается паре женщин, что-то наперебой говорящих ему, а после звонко заразительно смеётся. Смех у него тоже исключительно приятный. Лёгкие движения рук, чуть танцующая походка и взгляд, от которого не ускользнёт ничто и никто: приязненный, но цепкий. С такого не сорвёшься, как с самого острого крючка. Кто бы знал, как Дазай терпеть не может таких вот типов: приторно очаровательных, без единого изъяна. Выглядят искусственно. - Хорош, да? - кривится Чуя. - Однажды он поучаствовал в скандальной фотосессии. Ну, так её прозвали завистники, тогда как поклонники были в восторге. Как-то раз его спросили, не хочет ли он с такой внешностью сам побыть моделью, и Липпманн ответил, что с радостью согласится, если ему предложат интересный проект. В итоге он снялся в образе мужчины и в образе женщины, как грани одного «я» или что-то в этом духе. О нём тут же заговорили как о том, чья волшебная красота вызвала бы дрожь в женских коленях, если бы он надел мужскую одежду и улыбнулся им, и что то же самое произошло бы с мужчинами, если бы он надел женскую одежду и улыбнулся им. - Полагаю, это тот исключительно неприятный случай, когда остаётся только согласиться, не так ли? - спрашивает Дазай, замечая, что главная звезда торжества направляется к ним, и одаривает Чую лёгкой гримасой. Негромкий смех пихнувшего его локтём в бок Чуи - лучший источник энергии, которой Дазай мгновенно пропитывается с ног до головы, что позволяет ему улыбнуться подошедшему к ним Липпманну не менее очаровательно, из-за чего мужчина даже замирает на секунду, чтобы просверлить его изучающим взглядом профессионала, будто его глаза и есть сама камера. Но после этой секундной заминки Липпманн обращает всё своё внимание на Чую и расплывается в восторженной улыбке. Кажется, что весь мир перестаёт существовать для него. - Вы прекрасно выглядите, Чуя, - замечает Липпманн, окидывая его ещё более пристальным взглядом, чем тот, который он подарил Дазаю. - Разумеется, - натянуто улыбается Чуя. - Я взял этот костюм напрокат, и он обошёлся мне в кругленькую сумму. - Но зачем? Вы прекрасны в любой одежде, в любом виде! - искренне удивляется мужчина, на что Чуя поджимает губы, окидывая неприязненным взглядом толпу вокруг. - В прошлый раз на меня смотрели как на грязь под ногами. Раз уж я вынужден находиться здесь, то хотя бы лишу себя излишнего внимания. - Mon cher, они просто слепые идиоты, - чуть снизив яркость всего себя, Липпманн смотрит на Чую почти виновато. - Не обращайте на них внимание. Вы же знаете, что... Дальше Дазай не слушает. Осознав, что в случае чего Чуя за словом в карман не полезет и при необходимости даст знать о необходимости вмешаться, чуть сильнее сжав его локоть, который так и не отпустил, он обращает внимание на фотографии винограда. Чуя сказал правду - что-то в них определённо есть. Смерть, тлен и распад? Очевидно. Однако и без глубокого философского смысла эти изображения... Привлекают. Где-то виноград похож на тлеющие изнутри почерневшие раскрытые бутоны роз. Где-то медь и синева создают впечатление, что это и не кисть винограда вовсе, а причудливая брошь. Однако в целом, когда приглядываешься и понимаешь, что это гниющие ягоды, покрытые пушком сизой плесени, создаётся двоякое ощущение. При долгом рассматривании одного из фото Дазай ощущает, что его начинает слегка подташнивать. Разошедшаяся фантазия дорисовывает землю и копошащихся среди ягод червей, и от этого слюна на языке становится неприятно вязкой, но в то же время всё это зачаровывает, захватывает внимание, и Дазай смотрит, смотрит и смотрит, не в силах оторваться. Флёр эстетики отвратительного пленяет его, и никак не получается отвести взгляд. - ... а вот вы, mon ami, отлично выглядели бы «разбитым». Ощутив лёгкое прикосновение к плечу, Дазай непроизвольно дёргается и резко разворачивается. Липпманн смотрит на него с лёгкой заинтересованностью. Взгляд светло-ореховых глаз с зелёными вкраплениями скользит по его лицу, вырисовывая круги и дуги, кривые линии, и Дазай едва заметно передёргивает плечами, будто это поможет ему стряхнуть возникшее ощущение липкости. Взглянув на Чую, который больше не хмурится и не кривится, а смотрит на него заинтригованно, Дазай вновь переводит взгляд на Липпманна и вскидывает брови. - Простите, не думаю, что понял вас. - Ах, нет-нет, не берите в голову, - улыбается мужчина, легко взмахнув кистью, и удаляется. - Прошу вас обоих наслаждаться вечером. - Ты всё прослушал, не так ли? - усмехается Чуя, когда Дазай переводит на него вопросительный взгляд. - Он напомнил мне Анго, - честно признаётся Дазай, - и я «отключил» звук. Смех Чуи всё ещё самый лучший и приятный звук во Вселенной.

---

Они добираются до дома Дазая за полночь. Чуя сидит за рулём машины, которую ему предоставил приятель по имени Альбатросс, и Дазай уверен на все двести процентов, что цепочка из «работаю на мойке - иногда оставляют машины на ночь - нет, не напрокат, друг помог» и намытой до блеска чёрной иномарки с дорогими кожаными сиденьями точно ведёт к чему-то не совсем законному, но на нём чёрный унылый костюм, похожий на похоронный мешок, а не полицейская форма, поэтому он позволяет себе закрыть на происходящее глаза. На что Дазай закрывать глаза не хочет, так это на Чую, ведущего машину. Всю дорогу он поначалу украдкой, а теперь и откровенно любуется им. Непринуждённостью, с которой Чуя сидит за рулём, и лёгкой леностью движений, когда он крутит руль одной рукой, пальцами второй чаще тарабаня по колену в такт музыке, играющей на ночной радиостанции, чем держа её на рычаге переключения скоростей. Откинувшись на сиденье, полностью расслабившись, Чуя выглядит так, будто часть машины и сама машина - продолжение его. Езда быстрая, но плавная, без рывков и резких поворотов. На очередном перекрёстке, когда Чуя ерошит волосы на затылке под чуть съехавшей заколкой и тянется сменить радиостанцию, Дазай ловит себя на мысли, что мог бы ехать вот так куда-нибудь в никуда целую вечность, лишь бы сидеть на пассажирском сиденье, имея возможность любоваться водителем - Чуей и только Чуей за рулём. Но ничто хорошее не длится вечно, и поездка, как и весь этот вечер, подходит к концу. Чуя притормаживает на обочине дороги напротив тротуарной площадки перед подъездом, и Дазай понимает, что ему пора выходить, но... Ему не хочется. И на этот раз дело вовсе не в противной мороси и промозглом ветре, в нежелании выбираться из тёплого салона на улицу. Дазай не хочет уходить от Чуи, поэтому вместо того, чтобы прощаться с ним и идти домой, продолжает сидеть на своём месте и смотреть на Чую, который в какой-то момент поворачивается к нему в очевидном намерении поблагодарить за всё и попрощаться, но в итоге так и не нарушает тишину, тоже смотрит. И смотрит так, что магнит внутри Дазая вновь начинает работать, и его так сильно, так чертовски сильно тянет вперёд. - Никогда не думал, что спрошу о чём-то подобном, - первым нарушает тишину Дазай, и голос его звучит едва ли громче джазовой композиции на новой волне, - но между нами... Что-то происходит, верно? Чуя какое-то время продолжает молчать. Взгляд его скользит по лицу Дазая, перемещается на мгновение куда-то в пустоту за окном, а после голубые глаза вновь озаряют Дазая своим светом, загоревшиеся решимостью, сменившей сомнения и вуаль мимолётной, но глубокой задумчивости. Чуя кивает. Чуть дёргано улыбается, будто ему неловко, и поводит плечом. Пальцы стучат по рулю: тук-тук-тук. Морось за окном отзывается, становясь сильнее. В окно начинает стучать мелкий пока, но настойчивый дождь. - Думаю, что так, - облизнув сухие губы, соглашается Чуя. - Не знаю, как и почему, но... Знаешь, я ничего такого не планировал. Это были лишь случайные встречи, и всё в этом духе... - Да, всё в этом духе, - эхом отзывается Дазай, позволяя узлу напряжения в его животе развязаться, и прикрывает глаза. Он не знает, кто в итоге первым тянется вперёд. Может, они делают это одновременно. Так или иначе, это происходит, и Дазай чувствует тёплую ладонь на щеке и аромат пряно-цитрусового одеколона. Чёлка Чуи щекочет его скулу и путается с его собственной, когда тот наклоняется вперёд и ловит его губы на полпути, встречая их поцелуем. Первое прикосновение лёгкое, поверхностное, изучающее. Но достаточно крепкое, плотное и приятное. Будто маленький огонёк рождается между их губами, согревая эфемерным теплом, и Дазай ловит себя на том, что улыбается в поцелуй, даже если это лишь невинное прикосновение. Трение губ о губы, лёгкие прикосновения к их уголкам - Чуя держит его лицо в ладонях, втирая пальцами в его кожу саму нежность, и всё это так приятно и желанно, что Дазай не может сдержаться. Стоит Чуе чуть податься назад, отстраниться, как Дазай крепко обнимает его за шею и тычется носом куда-то за ухо. - Не хочу уходить, - признаётся едва слышно. - Я тоже, - помедлив, всё же признаётся ответно Чуя и притирается к его виску носом. - Но у меня утром очередная рабочая смена, а ещё мне нужно вернуть машину на место. Ты ведь знаешь, где меня найти, верно? Можешь заглянуть в кафе вечером. - Чуя будет ждать меня? - игриво уточняет Дазай и, наконец-то взяв себя в руки, отстраняется. - Как знать, - в тон ему отзывается Чуя. Он целует его ещё раз перед тем, как выпустить из машины. И пусть второй поцелуй такой же поверхностный, его тепла достаточно, чтобы согревать Дазая даже тогда, когда он оказывается посреди одиночества, темноты и холода своей пустой квартиры.

|...|