Catuskotika

- А он и в самом деле настойчивый, не так ли? В кафе царит уютная тишина, и кажется, что так здесь было и будет всегда. Будто это маленькое полутёмное помещение, наполненное мебелью из тёмного дерева и жёлтым светом бра, существует вне реальности, где есть другие времена года. Из-под щели под дверью сквозняк приносит запах мокрого асфальта и осенней прохлады. В этот день морось то и дело меняется местами с ярким солнцем, и пусть его бледные лучи едва ли греют, они куда лучше ставшего привычным пасмурного сумрака. Половицы иногда поскрипывают сами собой. От ветра снаружи покачиваются, порой хлопая о стены, широкие ставни. Кажется, что если прислушаться, можно будет услышать даже шуршание листвы, гоняемой по углам улицы - так тихо в спрятанном меж домами закоулке. - Ты и представить не можешь. Дазай улыбается: они так часто говорят друг другу именно эти слова. Чуя рассматривает протянутый ему белоснежный конверт, приглашение в котором знакомо до последнего вензеля, и отбрасывает его на стойку со скривившимся лицом. По-видимому, у него и в самом деле аллергия на Липпманна. С учётом их некоторой схожести в отношении незнакомых и посторонних людей, Дазай предполагает, что и у него скоро выработается такая же. Когда именитый фотограф заметил, что Дазай отлично будет выглядеть «разбитым», он пропустил это мимо ушей, но стоило белоснежному конверту невесть откуда появиться ранним утром прямо на его рабочем столе в полицейском участке, и стало уже совсем не смешно. Дазай никогда не использовал служебное положение себе на благо, но этому типу лучше и в самом деле держаться подальше. И от него, и от Чуи. Особенно от Чуи. Вспомнив сияющий взгляд фотографа, направленный на его партнёра по вечеру, Дазай мысленно кривит лицо, хватает Липпманна за шиворот и выбрасывает в Чёрную дыру. - Как прошли эти несколько дней? - интересуется Чуя. Он суетится по ту сторону стойки, и на нём самый настоящий фартук, из-за чего Дазай глаз отвести не может. Чуя замешивает тесто и переставляет с места на место множество форм разных размеров. Рядом с ним широкая миска, полная очищенных порезанных яблок. В воздухе витает пряный аромат корицы и жжёного сахара. Изначально Дазай думал, что сдоба в этом кафе покупная или же готовится на основе полуфабрикатов вроде замороженного слоёного теста и всего в этом духе, но нет. Конечно, что-то на витринах появляется уже готовым от поставщиков сладкого, как мимолётно рассказал Чуя, но хозяин кафе никогда не запрещал ему готовить что-то самостоятельно, если было желание и возможность. - Ужасно, - честно отвечает Дазай, растекаясь по стойке и пристраивая голову поверх скрещенных рук. И он не лжёт, чтобы напроситься на утешающие слова или подбадривающий взгляд, совсем нет. Эти несколько дней и в самом деле были настоящим кошмаром, и Дазай буквально в шаге от того, чтобы не просто сбежать к Эдогаве Рампо или уехать в чемодане Достоевского в Осаку, а купить билет на пароход, который доставит его куда-нибудь к пингвинам или белым медведям. Потому что с чудесного, несмотря ни на что, вечера, проведённого с Чуей и окончившегося поцелуями, от воспоминаний о которых у Дазая в животе надувается воздушный шар, в его жизни не произошло ничего хорошего. А если учесть, что жизнь Дазая по большей части состоит из работы, картина вырисовывается совсем тоскливая и унылая. - Я ненавижу своего босса, - едва слышно признаётся Дазай. - Потому что он заставляет твою ленивую задницу работать? - в голосе Чуи слышна улыбка. - Я помню твои фотографии из кабинета. У тебя на столе кактус в цветном сомбреро и дротики для дартса. Я уверен, что на одном из фото видел серию пустых стаканчиков от кофе с нарисованными на них лицами. Что ж, с этим не поспоришь. Чем дольше тянется расследование, тем больше Дазай не хочет им заниматься. То есть, он думает о нём, постоянно, и каждая деталь, касающаяся дела, обмозгована сотни и тысячи раз, но у Дазая нет ничего для физической работы: экспертиз, сравнений, проверок, звонков и встреч. Абсолютно ничего. И, конечно же, его босс считает, что если Дазай не носится по всему городу, как курица с отрубленной головой, это означает, что он часами бездельничает в своём кабинете, закинув ноги на стол и плюя в потолок. Особенно Дазая оскорбило последнее обвинение, брошенное ему в лицо буквально этим утром. Его боссу стоило бы подтянуть свои знания по физике. В частности, относительно законов земного притяжения. - Чуя так жесток и несправедлив, - хнычет Дазай и смотрит честными глазами, когда Чуя одаривает его снисходительной усмешкой через плечо. - Нет, серьёзно. Я работаю, постоянно. Но расследование, которое мы сейчас ведём - я, Анго и Одасаку - встало на паузу. Да так, что у меня складывается впечатление, что оно вообще никогда не сдвинется с мёртвой точки. Одни новые вопросы, и никаких ответов. Эти слова тоже чистая правда. Потому что странных смертей больше не было, но сами смерти всё же были. Хотя можно ли назвать их обычными, если одна жертва была загрызена стаей собак в квартире посреди центра города, где никто ничего не слышал, а цепочка, привёдшая к смерти второй жертвы, была настолько планомерной, что это не может не вызывать подозрений? Дазай не уверен. И всё же эти смерти были отнесены в графу «причастные», потому что одна жертва погибла слишком диким образом, и её решили взять на заметку, а вторая являлась контактом убитого банкира. К слову, о последнем - мысль о том, что его молодая жена вовсе не пропала, укореняется в голове Дазая всё больше. Собственно, именно из-за этих смертей Дазай так и не смог увидеться с Чуей на следующий после выставки вечер, хотя очень этого хотел. Их взаимное признание обоюдного, пусть и непонятного влечения взволновало его разум - и сердце - куда более приятным образом, чем все причудливые трупы из последнего расследования вместе взятые. Дазай очень хотел увидеться с Чуей вновь и поскорее, чтобы в более свободной и спокойной обстановке обсудить то, что же всё-таки между ними происходит. Вот только его надежды и чаяния не оправдались, когда за полчаса до конца смены телефон на столе Анго взорвался разрывающей слух трелью. Дазай не в первый раз подумал, что этот гадкий звук похож на завывание сигнала тревоги из второсортных ужастиков. Что ж, так оно и было. - Едем, - бросил Анго, рывком поднимаясь из-за стола. Подавив желание притвориться вторым кактусом - к слову, первый подарила сестра одного парнишки, которого Дазай сумел отмазать от крупных неприятностей, связанных с продажей наркотиков в клубе, к которой тот вовсе не был причастен - Дазай поднялся из-за стола, закутался в пальто и нехотя побрёл вслед за Анго на выход. И что ж, если в какой-то момент Анго раздражённо закатил глаза, схватил его за локоть и потащил за собой, как капризного маленького ребёнка, к чёрту. Дазай и в самом деле устал от всего этого непонятного дерьма. Одно дело, когда загадки занимают его постоянно анализирующий всё вокруг мозг, позволяя получить с этого хоть что-то помимо головных болей, и совсем другое, когда Дазаю кажется, что он стоит перед непреодолимой стеной. И дело не в том, что у него опускаются руки, а в том, что все вокруг - в частности, его босс - так давят на него, что Дазаю хочется то сдаться просто назло, то выдернуть палки, вставляемые в его колёса, и запихнуть их в глотки тем, кто это делает. Что, опять же, относится к его боссу. - Ты никогда не хотел уехать куда-нибудь, Чуя? - с искренним интересом спрашивает Дазай, вновь обращая всё своё внимание на чужую суету. - Куда-нибудь очень далеко? - Не привык убегать от проблем, - пожимает плечами Чуя. Цепкие длинные пальцы, парочка из которых покрыта мелкими белёсыми шрамами, удерживают миску, разливая тесто по формам. Сдув лезущую в глаза чёлку, Чуя раскладывает дольки яблок и начинает посыпать их смесью из корицы и сахара. На нём очередной безразмерный свитер, на этот раз тёмно-серый. Хвост рыжих волос опять выделяется, цепляя внимание, и Дазай ловит себя на желании обойти стойку, подойти к Чуе и крепко обнять его со спины, пристроив подбородок поверх макушки. Это забавно, к слову - их разница в росте. Дазай выше Чуи, как и большинство людей, и всё же Чуя - тот, кто чаще смотрит на всех вокруг сверху вниз; тот, рядом с кем Дазай чувствует себя меньше, чем есть на самом деле. Быть может, дело во взглядах Чуи - взрослых и сознательных, по-своему тяжёлых и пронзительных. Дазай, несмотря ни на что, тот ещё повеса и самодур. У него есть люди, на которых он всегда мог положиться. Люди, которые поддерживали и помогали в трудный час. Чуя выглядит умудрённым жизнью, и такой взгляд встретишь не у каждого человека, но Дазай понимает - у того, кто всегда был один и поднимался на ноги самостоятельно, без помощи и поддержки со стороны, только такой взгляд и может быть. Взгляд сильного человека. Ну, или же сломленного, но это точно не про Чую. Только не про него. - Но, - продолжает Чуя, будто и не было долгой паузы, пока он убирал формы в духовку, - если бы у меня была возможность, я бы посетил Ирландию и Шотландию. Ещё было бы здорово побывать в Уэльсе и на острове Мэн. Особенно на острове. Я читал, там сохранились древние «места силы», молитвенники и всё такое. Дазай только хочет расспросить поподробнее, потому что ему нравится слушать голос Чуи и нравится, как интересно и красочно он рассказывает и описывает разные места и легенды, когда на глаза показываются коты. Он ни разу не увидел их за то время, что сидит в кафе, а это без малого второй час, хотя в помещении не так много мест, где можно спрятаться, и всё же только сейчас он, наконец, замечает разноцветную шерсть и будто одинаковые чёрные глаза. В голову вновь проскальзывает мысль о том, что это кафе существует вне времени - кажется, наступит другой сезон, и Дазай увидит вместо двери кирпичную стену и больше ничего. С такой позиции появление и исчезновение этих животных нисколько не удивляет, как и взгляды, которыми они награждают Дазая: как будто эти коты умнее его, человека, и тоже обитают вне времени. Чудные всё-таки. Дазай видел множество котов, бродячих и домашних, но таких точно никогда не встречал. - Ты каждый день забираешь своего кота домой? Этот вопрос давно крутится в голове Дазая. С самой первой фотографии, которую Чуя прислал ему: на ней Чуя лежит на диване, а белоснежный кот растянулся по его грудной клетке и трётся ушами о подбородок хозяина. Дазай тогда решил, что кот всего лишь похож, но Чуя сам написал, что это один и тот же кот, и Дазай сразу подумал о том, как это неудобно - постоянно мотаться между разными подработками, попутно вынужденно забегая домой каждый вечер только для того, чтобы схватить переноску с животным, а после нестись к метро, чтобы приехать в это кафе. Конечно, здесь Чуя сам себе хозяин и может открываться и закрываться с варьированным временем, но всё же. - Когда как, - пожимает плечами Чуя, глянув на котов, и достаёт сухой корм. - Обычно они не любят разделяться, поэтому Пэсуто чаще остаётся здесь, но иногда я всё же забираю его домой. Когда хочет, он сам напрашивается, мяукая и пытаясь взобраться по моим ногам наверх. - Что? - вскидывает брови Дазай и даже приподнимается от удивления. - Его зовут... Пэсуто? - Ну да, - отвечает Чуя и бросает на него озадаченный взгляд, прежде чем сосредоточиться на наполнении четырёх мисок кошачьей едой. - Пэсуто, Сэнсо, Уэру и Сину. Как ещё их назвал бы кто-то вроде меня? Дазай смотрит поочерёдно на белого, рыжего, чёрного и серого котов, а после вновь переводит взгляд на Чую. - Рыжеволосый и голубоглазый, а коты названы именами Всадников. В средние века тебя бы за такое на костре сожгли, Чуя. Бросив короткое «как лестно», Чуя негромко смеётся, поглаживает скользнувшего под руку белого кота и выпрямляется, отходя в сторону от мисок. Убрав корм и проверив сквозь прозрачное стекло дверцы формы в духовке, он вновь начинает суетиться по кухне, на этот раз для того, чтобы приготовить для них обоих кофе со сливками и разлить его по чашкам. - Знаешь, с ведьмами в те времена и в самом деле всё обстояло хуже некуда, - с сохранившейся улыбкой в голосе, замечает Чуя. - Я читал, что когда шла война верований, первые приметы, обязанные указать на ведьм, были настолько абсурдны, что это даже по тем временам было смешно. Например, женщины, живущие в одиночестве и не имеющие детей. Можешь поверить, что за одно только это могли сжечь на костре? И с чего вообще все решили, что ведьмой может быть только женщина? Разве не абсурд? - Ну, в те времена люди не отличались умением думать и анализировать, - пожимает плечами Дазай, наблюдая за тем, как коты один за другим отходят от своих мисок и разбредаются кто куда. - Все эти гонения и инквизиции, охоты и целые пособия. Разве это не глупость? Одни монахи считают себя всезнающими и выпускают «Молоты ведьм», а другие идут сжигать дома невиновных только из-за того, что у кого-то глаза не того цвета или один ребёнок вместо семерых. Безумие. - В те времена всё держалось на вере, - развернувшись, Чуя опускает на стойку две чашки ароматного кофе и садится на высокий табурет напротив Дазая. - Охота на инакомыслящих была частью войны за веру, за утверждение веры. Это было связано, в том числе, с территориальными войнами и стремлением разных людей к власти. К тому же, мы не можем знать наверняка. В современном мире, в цивилизованном мире, полно людей и полно мест, обладающих силой. Вроде родников, вода из которых лечит, и слепых столетних провидиц, которые могут заглянуть и в прошлое, и в будущее. Это не поддаётся логике, но это факт. - Ох, замолчи, - умоляет Дазай, глядя на Чую больными глазами. - Не хочу ничего слышать о мистических фактах, не поддающихся логике. Я сыт этим по горло на своей работе. Хватит! Только холодный разум и реальные вещи! - К слову, говорят, люди не используют свой мозг полностью, и именно эти исключительные провидцы и прочие люди с «причудами» являются некоторым прорывом в... Чуя не договаривает, потому что с громким стоном Дазай зажимает его рот ладонью. Это не очень-то вежливо, и он это понимает, но сил продолжать слушать нет никаких - Дазай и в самом деле сыт по горло всей этой чертовщиной. Чуя будто мысли его читает или по лицу всё понимает, потому что вместо того, чтобы отпихнуть его руку и возмутиться, только озорно сверкает глазами. Шкодливая улыбка появляется на его губах. Дазай чувствует её ладонью и почти плавится, когда Чуя легко обхватывает его запястье и отстраняет его руку от себя лишь для того, чтобы оставить на основании ладони поцелуй. Дазаю чуждо смущение как таковое, но приятный трепет, появившийся в груди, сложно отрицать. Внимание Чуи приятно, очень. - Хорошо, мы можем перевести тему, - предлагает Чуя, склоняя голову к плечу. Его взгляд, направленный на Дазая, всё ещё лучится беззлобной насмешкой. Такой тёплый и приязненный взгляд, что Дазай не может сопротивляться магниту в груди и подаётся вперёд. Совсем немного, лишь чтобы дать намёк, возможность выбирать, и сердце сбивается с мерного ритма, когда Чуя с улыбкой подаётся навстречу, перехватывая его губы и запечатывая их поцелуем. Закрыв глаза, чтобы лучше прочувствовать лёгкое сухое скольжение и приятное мягкое давление, тепло чужого дыхания на своей коже, Дазай невольно ощущает себя героиней какого-нибудь романа. Можно было бы сказать, что и героем, впервые поцеловавшим свою возлюбленную, но обычно именно девушки описывают свои ощущения бабочками, блёстками, щекоткой, солнечным светом, сладкой патокой и всем прочим подобным. И именно всё это чувствует Дазай, когда Чуя приподнимается со своего места, одной рукой опираясь о стойку, а второй ненавязчиво приобнимая его за шею, чтобы после скользнуть пальцами в кудри на затылке, зарыться в них, взъерошить, и ох... Как же это приятно. - Не совсем то, что я имел в виду, - посмеивается в его губы Чуя. Целует снова легко, чмокает в уголок губ и притирается носом к щеке. Прикрыв глаза, Дазай отвечает на эту нежность, ответно притираясь к виску Чуи лбом и вжимаясь губами в его щёку. Приятно и тепло. По-своему уютно-безопасно. Кажется, что когда Дазай рядом с Чуей, ему всё нипочём. И в то же время, когда Чуя рядом, Дазай хочет забыться и почти забывает обо всём, растворяясь в моментах контакта: раньше лишь взглядов, а теперь и поцелуев, прикосновений и вот таких ненавязчивых объятий. Может, это потому что эти чувства и их проявления так новы: Дазай никогда раньше не влюблялся. Может, потому что Дазай добровольно - хотя и неосознанно - морил себя сенсорным голодом, не желая впускать кого-либо в своё личное пространство. Сколько Дазай себя помнит, прикосновения с детства несли боль. Его семья не была худшей, но алкоголь любого может превратить в чудовище. Трёпки от матери и «воспитание» отца часто отпечатывались на его теле синяками и ссадинами, алеющими следами пощёчин. Одно время он даже заматывался в бинты. Так было легче, потому что тогда взрослые на детской площадке, а после и в школе не лезли к нему со своими раздражающими вопросами, ответы на которые всё равно ничего не смогли бы изменить. Приятным бонусом было и то, что дети стали держаться от него в стороне. Да, появилось много дурацких прозвищ, но главное, что о Дазае начали ходить глупые байки, которых отчего-то боялись, и его почти полностью перестали задирать. Что его только радовало, но не из-за отсутствия гадостей и дополнительных тычков и пинков, а потому что Анго и Одасаку больше не приходилось вступаться за него или получать вместе с ним - зависело от обстоятельств. Когда Дазай вступил в свои первые и последние отношения в академии, он не испытывал ни любви, ни интереса как такового. Это было экспериментом на пятьдесят процентов и попыткой отвлечься от учёбы и позволить мозгам отдохнуть на другие пятьдесят. Были свидания, походы в кино и кафе, прогулки по паркам и набережным, секс и даже совместные завтраки по утрам, но Дазай всегда держал дистанцию. Он не любил держаться за руки и ненавидел, когда его девушка пыталась коснуться его лица или волос. Каждый раз хотелось закрыться, оттолкнуть, сказать грубость. В их отношениях совсем не было тепла и близости, одни лишь маски со стороны Дазая и обаятельные - лживые насквозь - улыбки. Расставание с ней за неделю до выпуска стало в итоге самым счастливым моментом почти двух с половиной лет отношений. С Чуей всё не так. Чуя подобен солнцу в пасмурный день и огню - в холодный. Он притягивает, обогревает, освещает своим теплом и светом. На него хочется смотреть. Его хочется слушать. Его хочется слышать. К нему хочется прикасаться и чтобы он прикасался в ответ. Зная лишь его имя, Дазай уже мечтал об объятиях этого человека и представлял, как уютно и правильно будет в его руках, как затихнут все мысли в его голове, оставив лишь звенящую пустоту. И когда Чуя целует его вот так, без напора, но с явным желанием поделиться своим теплом, когда ерошит кудри на его затылке, накручивая пряди кольцами на пальцы, когда прижимается к его лбу своим и заглядывает в глаза со спокойной улыбкой, Дазай хочет закутаться в него, как в одеяло, обернуться вокруг него, как вокруг обогревателя, и просто остаться так. Желательно, навсегда. - Да, - запоздало, но отвечает Дазай и неловко прочищает горло, когда замечает, как хрипит его голос. - Я тоже не совсем это имел в виду. Посмеиваясь, Чуя легко поддевает его кончик носа своим, будто кот, и отстраняется, чтобы проверить формы в духовке. Дазай готов хныкать, как ребёнок, лишь бы вновь безраздельно завладеть его вниманием, когда замечает запрыгнувшего на стойку белого кота. Это напоминает ему о том, что именно привело его мозги к превращению в кленовый сироп, и он подпирает щёку ладонью, начиная рассматривать животное, которое усаживается на самом краю и одаривает его ответным взглядом. Чёрные глаза кота будто поглощают свет. Дазай задумывается о том, что, возможно, уже видел подобный взгляд: в зеркальном отражении после особо сложных «приватных» допросов, когда даже всегда сдержанный и немного отстранённый Анго суетится вокруг него так, будто Дазай заледенел, и его нужно срочно отогреть. - И вновь возвращаясь к котам, - начинает Дазай, рассматривая симпатичную мордочку, розовый нос и аккуратные чуть заострённые, но больше округлые уши. - Разве ты не говорил, что чёрного кота зовут Расёмон? - Это имя дал ему Акутагава, - отзывается Чуя, открывая духовку и что-то делая деревянной палочкой. - Он тогда изучал творчество какого-то нового писателя, и так Уэру стал Расёмоном, а Сэнсо - Миканом. - Он похож, - не может не согласиться Дазай, вспоминая рыжего кота. - Только слишком пушистый для мандарина. - Он царапался каждый раз, когда Акутагава называл его так, - посмеивается Чуя и вновь садится за стойку. В воздухе после временного открытия духовки ещё сильнее пахнет корицей и жжёным сахаром. - Но возвращаясь к нашему разговору. Что не так с твоим боссом? Ты не в первый раз кривишься, упоминая его. Неужели он настолько плохой человек? Или просто в возрасте и давно позабыл, как начинал сам? - Мне кажется, он просто идиот, - фыркнув, Дазай вытягивает руку вдоль столешницы. Изначально это было попыткой привлечь внимание кота, но он не жалуется, когда Чуя начинает выводить узоры на его запястье большим пальцем. По коже бегут мурашки. - Мы ведём расследование, жертвой которого является его друг. Ну, одной из. Поэтому босс постоянно наседает на меня, требуя найти убийцу, но при этом всячески мешает это делать. - Это расследование как-то связано с твоими расспросами о верованиях? - уточняет Чуя. - Да, - помедлив, признаётся Дазай. Поднимает взгляд на Чую, изучает спокойное выражение его лица какое-то время, а после прикусывает щёку изнутри. - Если... Если я поделюсь с тобой, сохранишь это в тайне? - Не то чтобы у меня есть друзья, которым интересны дела полиции, - фыркает Чуя. Его пальцы нащупывают ручку. На коже Дазая появляются контуры первой мультяшной овцы. - Но разве это не тайна следствия и всё такое? Мало ли, случится потом какое-нибудь дерьмо, и на тебя укажут пальцем. - Если ты не продашь мой рассказ журналистам, думаю, всё будет нормально, - пожимает плечами Дазай и после полученного кивка продолжает. - Итак, всё началось шестнадцатого августа, когда нашли первый труп. Это оказался... Не называя конкретных имён, Дазай рассказывает обо всём. Неторопливо и вдумчиво, попутно вновь обдумывая каждую деталь. Раскрывать правду о деле, из-за которого весь участок так или иначе на ушах стоит, не самый лучший ход, и Анго придушил бы его, если бы узнал, но это ведь Чуя, который внимательно слушает его, не прерывая замечаниями или недоверчивыми взглядами. В кафе кроме них никого нет, чтобы вынести тайну за пределы стен, а самому Чуе без надобности пользоваться усталой доверчивостью Дазая и тем, что он узнает. Откуда Дазай это знает? Всё просто. Единицы бегут с сенсацией в газетные издания. Мир устроен так, что все настолько заняты своими проблемами, что даже о встрече с настоящим инопланетянином предпочтут рассказать мимоходом через сообщения родным или друзьям. Если не замотаются и не забудут. - ... а на днях появилось ещё два трупа, из-за которых я не смог выбраться к тебе раньше, - заканчивает Дазай спустя бесконечно долгие сорок минут, задумчиво глядя на новую кружку с кофе, которая в какой-то момент появилась перед ним. - И с ними тоже случилась какая-то чертовщина. - Тоже непонятные знаки? - спрашивает Чуя, что уже стоит возле маленькой столешницы рядом с духовкой и нарезает один из пирогов на куски. - Нет, хуже, - вздыхает Дазай, растирая лицо ладонями. - Одна жертва как будто ни с кем не связана на первый взгляд, и мы не знаем, новая она или стоит отнести её к графе «причастные». Но смерть... Это женщина. Её загрызла стая бродячих собак. Тело в ужасном состоянии, и погром в доме. Всё перевёрнуто, и обои подраны когтями. На полу царапины, и мягкая обивка мебели пострадала. Но никто ничего не слышал и никто ничего не знает, хотя её соседка была целый день дома. К тому же, стая собак в квартире на одиннадцатом этаже? Это же не пустырь и не подворотня Сурибачи. - И в самом деле бред какой-то, - нахмурившись, соглашается Чуя и ставит перед ним тарелку с пирогом. - А вторая жертва? - Тут ещё «интереснее», - уныло отзывается Дазай, глубоко вдыхая горячий аромат выпечки. - Эта смерть на первый взгляд абсолютная случайность, но так как жертва является контактом одного из убитых по нашему делу, мы проявили повышенное внимание, и... «Случайности не случайны» - про эту смерть. Казалось бы, человек просто оступился, но сделал он это так, что цепочка последовательных дальнейших событий привела к его смерти. Как эффект домино. - Что ж, меняю свой ответ, - криво улыбается Чуя. - От такого дерьма сбежал бы кто угодно. - Вот и я о том же, - вздох Дазая тяжёлый, как бетонная плита, но когда он пробует пирог, мрачные мысли немного отходят в сторону, сменяясь приятным удивлением. - Очень вкусно, Чуя. Выпечка - твоё хобби? - Да, успокаиваю так нервы, - улыбнувшись комплименту, Чуя вновь принимается рисовать овец; на этот раз на салфетке, а не на руке Дазая, о чём последний немного жалеет. - Изначально ходил колотить грушу в спортзал, но потом времени стало меньше, и решил поискать альтернативы. Первое время только сильнее бесился из-за того, что ни черта не получалось, а сейчас всё кажется таким простым. Результат большей части рецептов вообще зависит от качества продуктов и хорошей начинки. Никогда бы не подумал, что найти нормальные яблоки так сложно, когда их десятки видов в магазинах. - Ну, эти вполне ничего, - отзывается Дазай, раскусывая одну дольку: не растерявшую небольшой твёрдости, пряно-сладкую из-за корочки снаружи и с приятной кислинкой внутри. - Потому что они домашние, а не импортные, - пожимает плечами Чуя. - Знакомая хозяина кафе завезла ему утром корзину. Не в первый раз, у неё есть крошечный яблоневый сад. Пироги с яблоками тётушки Фукуды всегда самые лучше. Дазай замирает на мгновение, заслышав знакомую фамилию, а после думает о том, что это будто знак от судьбы, призывающий его перестать филонить и взяться наконец-то за дело всерьёз. Правда, запал исчезает, не успев даже появиться до конца, потому что Дазай знает - стоит ему только попробовать поднять шумиху, примчится его босс и начнёт орать, брызжа слюной. Так уже было и, Дазай уверен, будет ещё не раз. Возможно, однажды он и в самом деле не выдержит и врежет по одутловатой красной морде. Серьёзно, есть люди, у которых лица так и напрашиваются на хорошую затрещину, и его босс - самый яркий их представитель. - Думаешь, навязчивые мысли могут въедаться в сознание из-за страха? - задумчиво спрашивает Дазай, цепляя румяную корочку пирога и отправляя её в рот. - Никогда не увлекался психологией, - Чуя мимолётно смотрит на пустую тарелку. В его глазах мелькает огонёк довольства. - Но бывают впечатлительные люди, которым можно вложить мысль в голову, и они сами возведут её в абсолют. Так работают всякие братства и членства, куда заманивают людей со словами, что их там выслушают, помогут и всё в этом духе. - Психотерапевт, о котором я рассказал, был другом босса, - помедлив, признаётся Дазай. - Он был не первой и не последней жертвой, но босс кружил вокруг меня акулой, требуя найти его убийцу. А потом, когда появились новые жертвы, когда способ убийства начал набирать обороты жестокости и экстравагантности, он начал повторять, что это точно фанатики или секта. Поэтому я и спрашивал тебя о том, как всё это работает. Хотел иметь на руках реальные факты или примеры, чтобы отвязаться от него. Но даже после всех моих доводов босс не желает отказываться от этой идеи, и я думаю... - Ты думаешь, он что-то скрывает, - заканчивает за него Чуя, поднимаясь, чтобы забрать тарелку и заодно упаковать оставшийся пирог в картонную коробку. - Я просто... Думаю так, да, - кивает Дазай и поводит кистью перед лицом, прищёлкивая пальцами. - То есть, у меня нет никаких доказательств, лишь подозрения с учётом его поведения, но это странно, разве нет? Любой разумный человек пытается объяснить происходящее с точки зрения логики, но босс цепляется за самую дикую версию из всех и мешает мне, когда я пытаюсь изучать реально существующие факты. - Не думаю, что тебе стоит переживать об этом, - пожимает плечами Чуя, обвязывая коробку лентой и бросая взгляд на крутящегося у своих ног белого кота. - Ты делаешь свою работу, Дазай, и делаешь её хорошо. Вы работаете со своей командой, разыскивая убийцу, не опускаете руки, и это самое главное. А если твой босс замешан в каких-то тёмных делах, правда рано или поздно выплывет. Ты же знаешь, мерзавцы всегда получают по заслугам. - В книгах и фильмах, но не в реальной жизни, - возражает Дазай, бросая взгляд на часы, и залпом допивает давно остывший кофе. - И на этой ноте, боюсь, нам придётся попрощаться. Не хочу уходить, но мне придётся завтра с утра вновь посетить библиотеку вместе с Анго, так что нужно лечь пораньше. Мысли не дадут сразу уснуть, а если буду клевать носом, Анго устроит встряску. Методы у него - инквизиция слёзы льёт. - Брось, Анго милый, - посмеивается Чуя, вспоминая все их стычки из прошлого. - Он так забавно кипятится, когда бесится, но при этом пытается сдержать эмоции. - Обожаю, - вторит ему негромким смехом Дазай, надевая пальто и застёгивая пуговицы. Прощание выходит быстрым и лёгким, но уходит Дазай не сразу - слишком занят поцелуем, в который его втянул Чуя, как только впихнул в его руки коробку с пирогом. Только когда белый кот забирается на стойку и громко мяукает, разрушая момент, Дазай находит в себе силы отстраниться. Но не выбраться из объятий Чуи, и тот со смехом сам отпускает его и даже подталкивает в спину. Когда Дазай уже закрывает за собой дверь кафе, ему вслед доносится полное поддержки «всё обязательно наладится, Дазай». Слова эти, сказанные так, будто Чуя искренне в них верит, согревают Дазая изнутри, надолго наполняя теплом.

***

Чёрное море бушует, сливаясь с чернильным небом. В этом месте нет ярких городских отсветов, и лишь где-то вдали мерцают огоньками окна домов крошечной деревушки, но свету звёзд нет места на этой земле. Кажется, что тьма вокруг поглощает его, стирает с небосвода светящиеся точки, и лишь пламя огромного костра вьётся, танцует вместе с ветром, и языки его - алые, жёлтые, рыжие, белые, багровые, чёрные - поднимаются тонкими руками, будто пламя - безликая бестия, что движется в ритме первобытной музыки, складывающейся из звучания самой природы: завывания ветра, рокота волн и грохота, что слышится, когда где-то у подножия утёса осыпаются камни. Овцы прыгают вокруг этого костра. Одновременно, всеми четырьмя копытами, подобранными под массивными пушистыми телами, скачут вверх и вниз, вверх и вниз, будто кто-то дёргает их за невидимые нити. Будто эти овцы - марионетки в руках кукловода. Неестественно синхронные и тихие, они двигаются по кругу, приближаясь всё ближе и ближе к костру, пока воздух не наполняется запахом палёной шерсти, а после одновременно громко блеют и срываются вереницей к поросшему камнем валуну, оббегая его со всех сторон и бросаясь навстречу пропасти. Ромбовидные зрачки горят безумием. Кипит в их жилах чёрная кровь.

***

Чуя рывком садится на постели и пытается отдышаться. Запах палёной шерсти, солёной морской горечи и сушёных трав забивает обоняние. У него отмёрзли руки и лицо, будто он и в самом деле стоял на краю тёмного утёса, принимая в свои объятия ветер, но это невозможно. Конечно, это невозможно, и всё дело лишь в том, что во сне он крутился, из-за чего одеяло сползло и перестало защищать от холода, проникшего в квартиру из-за выбитой ночью ветром во время сильного ливня форточки старого окна. Но Чуя не обращает на это никакого внимания, потому что впервые за все эти годы он увидел сон и запомнил его. Сон об утёсе и одиноком камне, поросшем мхом. Сон, в котором был жаркий огонь костра, стадо жутких овец и момент их гибели в виде прыжка со скалы, после чего Чуя и проснулся. - Что за дерьмо? - нервно закусив щёку изнутри, он зарывается пальцами в волосы на затылке, дёргает их у корней. Столько лет ждать и надеяться, злиться и беситься, переживать в глубине души из-за невозможности увидеть в чёрной пропасти своих снов хоть что-то, и вот теперь ему приснилось это? А хуже всего то, что этот сон был чертовски реалистичным. Чуе кажется, запах из его сна наполняет квартиру. Ему кажется, что он и в самом деле был на том утёсе. Ему кажется, во сне он слышал зовущий его голос, в котором изначально была досада, сменившаяся в какой-то момент на неверие, а после - на радость. И всё внутри него тянется к этим эмоциям, к этому голосу, что шептал вместе с ветром и всполохами огня, шелестом пожухшей травы под копытами овец. К голосу, который звучал будто у него в голове. Сигнал пришедшего сообщения заставляет дёрнуться и обратить внимание на телефон. Растерев заледеневшие ладони, Чуя поднимает его с прикроватной тумбочки и открывает приложение для переписки. В диалоге с Дазаем двадцать с лишним сообщений, и Чуя не может не улыбнуться, когда пролистывает бесконечное нытьё и жалобы: на погоду, на Анго, на библиотеку, на дурацкие бланки для запросов, на неудобные стулья и вообще на всё на свете. Это заземляет его, и когда он выбирается из постели, мандраж от сна уже отпустил его, оставив лишь неприятное тянущее чувство в груди. Но к нему Чуя привык за годы присутствия в своей жизни, поэтому привычно игнорирует позыв бежать непонятно куда и вместо этого направляется в душ, чтобы отогреться и окончательно прийти в себя. Когда он выбирается на кухню, подтягивая мягкие домашние штаны и попутно вытирая волосы полотенцем, телефон мигает, сигнализируя о ещё нескольких сообщениях. Чуя пролистывает их, улыбаясь сообщению «а может, Чуя не очень занят и тоже хочет заглянуть в библиотеку?», отправляет в ответ «страдай в одиночестве», пробегается глазами по множеству пришедших плачущих смайлов и откладывает телефон на столешницу, включая радио и открывая холодильник, чтобы приготовить себе завтрак. Телефон продолжает негромко позвякивать, давая знать, что после его появления в сети Дазай начал писать ещё активнее вместо того, чтобы помогать Анго искать то, что они там оба ищут с утра пораньше. По радио певец заводит песню о трагичной любви и расставании, а между босыми ногами в какой-то момент начинает виться белый кот, напрашиваясь на ласку и внимание. Шкварчит на сковородке омлет с беконом и помидором. На соседней конфорке тихо булькает кофе в старой узорчатой турке. В новом сообщении от Дазая фотография и приписка «застрелите меня». На фото Дазай лежит головой поверх стопки книг, и его щека смешно расплющена, губы надуты, а под сверкающими озорством и мукой ленивца глазами темнеют круги от недосыпа. Чуя ловит себя на мысли, что это утро точно войдёт в список самых приятных начал дня из всех, что у него были. Хотя раньше такие мелочи его не волновали. Чуя никогда не задумывался о собственном одиночестве как таковом. У него никогда никого не было рядом помимо друзей и знакомых, но это его не волновало, потому что в своём одиночестве Чуя чувствовал себя вполне комфортно. А потом появился Дазай: лохматый улыбчивый детектив с повадками ребёнка, который совершенно очарователен, когда использует давящие на жалость приёмчики и щенячьи глаза. С ним легко и комфортно, просто и уютно. Чуя знает, что так дела не делаются, что в каждом человеке есть что-то раздражающее, в характере или привычках, но пусть они с Дазаем и не особо близки, если брать в целом, это ничего не меняет. Не меняет и не отменяет тепла в его груди при мыслях о Дазае и радости, рождаемой их встречами; ожидания этих самых встреч и лёгкого волнения, предвкушения желанного общения. Говорить о чувствах непросто, особенно о тех, которые испытываешь впервые. Чуя понятия не имеет, любовь ли это или влюблённость или просто мимолётное увлечение. Впрочем, последнее точно стоит вычеркнуть. Чуя никогда не был впечатлительным и легкомысленным, и люди вокруг волновали его постольку-поскольку. Он никогда не был заинтересован в отношениях с кем-либо, если только это не мимолётная интрижка, построенная на взаимном желании. Не то чтобы у него было много любовников, но в своё время Альбатросс слишком часто таскал его по клубам и тусовкам, чтобы Чуя остался нетронутым. Но любви он никогда не испытывал. Даже банальной симпатии к тем, с кем флиртовал. Да, он выбирал приятных ему людей для совместной ночи, но не более. Его не волновало, что там под масками. Магнит в груди не срабатывал, побуждая узнать самого человека, а не только его тело в разделённой на двоих постели. С Дазаем всё не так. Впервые в жизни Чуя обратил внимание на кого-то не для того, чтобы просто переспать. К Дазаю тянет не столько физически, сколько... Что там срабатывает в таких случаях, душа или сердце? Чуя не знает, как это назвать. Что он знает, так это что от улыбок Дазая, от его смеха и приязненных взглядов в груди тянет, и в животе непонятные подвижки: не то живность какая вроде бабочек, не то кишки в узел сворачиваются. И касаться хочется, но не так, как соблазняемого объекта. Хочется ерошить волосы и придерживать ладонями за щёки и подбородок, поглаживать пальцами шею и рисовать узоры на запястьях. Хочется обнимать, поглаживать по спине, прижимая ладони к лопаткам и вырисовывая круги на пояснице. - Хочу спрятать его в своём кармане, - делится Чуя с котом, пока выкладывает готовый завтрак на тарелку и переливает кофе в кружку, разбавляя его молоком. - Мряу, - отзывается кот и запрыгивает на его колени, сворачиваясь клубком, как только Чуя садится за стол. Глядя на его белую шерсть, Чуя невольно выплывает из своего розового пузыря и вновь возвращается мыслями ко сну. Настроение разом падает, разбиваясь цветным стеклом, и вновь остро ощущается холод в квартире, сквозняк и сырость. Впервые Чуя думает о том, что есть всё-таки и у осени свои минусы, когда ёжится и поджимает пальцы на босых ногах. Когда он доедает и принимается за кофе, в белёсых завитках пара ему чудятся манящие его куда-то тонкие длинные пальцы. По коже Чуи бегут неприятные мурашки - совсем как те руки из костра его сна. Встряхнув головой, он отчаянно пытается это забыть и отделаться от дурацких мыслей.

***

Вокруг загородного особняка царит почти мёртвая тишина. После того, как здесь побывали полицейские, все соседи узнали о совершённом убийстве и предпочли податься в свои городские квартиры или же не показывать лишний раз нос за порог. И всё же дорога, ведущая мимо домов в конец улицы, где проживал некогда Яшидо Шинджи, не пуста. По мокрому асфальту, полному луж с плавающими в них кленовыми листьями, к дому неторопливо приближается высокий мужчина. Поправляя ворот кремового пальто, из-за резкого порыва ветра он на мгновение вскидывает руку, придерживая шляпу. Грива светлых волос, перевязанных в хвост чёрной лентой, взвивается в воздухе хлёсткой плетью и рассыпается по его плечам. Синие глаза щурятся, оглядывая окрестности, и под едва слышный скрип калитки рядом с главными воротами мужчина заходит на территорию, не обращая никакого внимания на жёлтые ограждающие ленты и оставленные полицией метки. Будто являясь истинным хозяином этого дома, мужчина неторопливо проходит вперёд по дорожке, поднимается по лестнице главного крыльца и толкает входную дверь - запертую, но со щелчком поддающуюся давлению его пальцев. Внутри мужчина осматривается по сторонам, с пустым безразличием рассматривая присущую всем зажиточным людям старше среднего возраста бессмысленную роскошь, а после поднимается по лестнице и направляется на запах гари, который стойко держится в воздухе даже спустя прошедшие дни, сложившиеся в недели. Когда его глазам открывается спальня почившего хозяина дома, в которой всё и произошло, мужчина осматривается уже более тщательно, а после направляется к стене, покрытой отпечатками чёрных ладоней, и едва заметно, но искренне улыбается. Пальцы, затянутые в белую перчатку, обводят отпечатки один за другим, пока мужчина не доходит до самого окна, проследив каждый из них, находящийся на уровне его груди. Цепкий взгляд, лучащийся озорством, скользит по остальным стенам и потолку, рассматривая другие прожженные отпечатки, сложившиеся в причудливый дикий узор. Из груди мужчины рвётся лёгкий позабавленный смех.

|...|