Catuskotika

Случайности не случайны - это правда. Об этом нельзя судить в самом начале пути, но когда есть возможность оглянуться назад, становится видна цепочка событий, что приводит к тому или иному будущему, которое постепенно становится настоящим. Случайные, казалось бы, события складываются в единое целое, нанизываются бусинами на нить судьбы, создавая уникальное ожерелье, и часто люди восклицают: «Какое совпадение!», тогда как всё к этому шло, всё было предрешено. Вопрос лишь в том, кто придаёт этим событиям значение, а кто - нет. Этот человек всегда жил по чёткому плану. Переговоры и встречи, звонки и сообщения, поездки и походы - всё это было расписано в рабочем графике и в графике собственной жизни. Когда ты занимаешь высокую должность, и на тебе большая ответственность, часто случается так, что нет свободной минуты, чтобы передохнуть. У этого человека такие минуты были заранее вписаны в график, и он этим очень гордился. Он вообще гордился своей работой: всё на своём месте, всё всегда идёт по плану, и подогнанная отчётность просто золотая - не прикопаешься. Тем ироничнее его смерть. Случайности не случайны - это верно. Эффект бабочки - веяние её крыла в одном месте может вызвать бурю в другом. Но всё не всегда так масштабно. Всё не всегда так хаотично и заметно, бросается в глаза знамениями, знаками или указаниями. Никто не застрахован от какой-либо случайности, но случайность сама по себе всегда есть цепочка определённых событий, влияния одного на другого, что в итоге может породить штиль или же целую бурю, готовую смести всё на своём пути. Налетевший порыв ветра бьёт в щель форточки и проносится сквозняком по просторному кабинету. Невидимые пальцы перебирают листы чёрной отчётности и касаются шариков маятника Ньютона. Быть может, если бы папки на краю стола стояли ровнее, ничего бы не случилось, но новый порыв ветра расшатывает башню, и материал начинает скользить. Башня кренится и рушится, рассыпаясь по всему столу. Падает ручка, застревая между сиденьем и подлокотником кожаного кресла на колёсиках. Отодвинутый на самый край стола, маятник падает из-за удара на пол. Нить, на которой держатся шарики, цепляется за ручку ящика и рвётся. Шарики соскальзывают с неё и со стуком раскатываются по паркету, бьются о плинтуса и отскакивают обратно, будто пол кабинета - бильярдный стол. Наконец, всё замирает, но за окном разыгралась непогода, и ветер вновь бьётся в стекло, да так, что почти трясётся рама. Рассыпавшиеся по столешнице листы, вынутые хозяином из файлов, с тихим шелестом сдвигаются всё ближе к краю столешницы, а после разлетаются по полу, устилая всё вокруг и прикрывая два шарика возле стола. Когда хозяин кабинета входит внутрь, всё происходит очень быстро. Ругаясь себе под нос из-за открывшегося глазам беспорядка, мужчина проходит вперёд и начинает собирать бумаги с пола, но их так много, что в итоге он наступает на несколько, из-за чего поскальзывается и наступает на лист, прикрывший шарики. Нога резко уходит в сторону, равновесие исчезает, и мужчина с вскриком заваливается вперёд. В последнюю секунду он с ужасом видит ручку, лицом на которую падает, и изо всех сил отклоняется в сторону. Но чему быть, того не миновать, и его висок с глухим ударом встречается с углом стола. Всё происходит за считанные секунды. Тело безвольно заваливается в бок и замирает без движения. В кабинете повисает абсолютная тишина. Новый порыв ветра треплет грязные полы некогда белоснежного свадебного платья той, что стоит безмолвно у окна.

***

- Что? - недоверчиво смотрит Анго. - Помогать с праздником? Ты? Это не смешно, Дазай. Тебе же ничего нельзя доверить: ни украшения, ни готовку - обязательно что-нибудь учудишь. - Эй, я хорошо готовлю, - возмущается Дазай, отрываясь от дополнения доски для улик. - То, что Одасаку часто угощает меня домашней стряпнёй, не значит, что я плохо готовлю! - Не ври, - вздыхает Анго, потирая виски. - Я помню, как ты решил приготовить для нас праздничный обед в честь годовщины нашей дружбы. На твою еду невозможно было смотреть без цензуры. - Мой набэ был восхитителен, - надувается Дазай. - Из окутанных в мою доброту и любовь... - ... остатков изначального набэ, который подгорел, - обрывает Анго. - У него был вкус неизведанных чудес! И вообще, в кулинарии главное не вкус, а любовь! - Даже не знаю, стоит ли мне напомнить, что на одну только любовь в готовке не полагаются, или спросить, почему от твоей любви у меня потом ещё три дня крутило живот. - Как жестоко, Анго! Ты ранил меня в самое сердце! Насладившись чужим страдальческим стоном, Дазай довольно улыбается и продолжает делать подписи цветными маркерами. Несколько новых фотографий заняли своё место возле центра доски. В правом верхнем углу закреплён листок, оставленный Достоевским. Как бы скептически они ни отнеслись к его рассказу об убийце из Франции, а библиотечные запросы по кодам Йокогамы показали, что и в самом деле было такое дело, и Достоевский не солгал. Опустил детали, быть может, вроде предположений о том, что чернила в книге были красные, как кровь, но это мелочи. Факт остаётся фактом: похожее дело было. Было, да сплыло. В самом расследовании пока никаких подвижек нет. С учётом новых жертв, Дазай ждал, что босс вызовет его на ковёр с утра пораньше и устроит очередную нервотрёпку, и уже морально подготовился, чтобы стоять минут пятнадцать, не меньше, выслушивая с постным лицом бессмысленные угрозы о понижении в должности, переводе в какое-нибудь захолустье и многое другое. Дазай даже позволил себе представить, как соглашается на последнее и прямо на глазах у задохнувшегося от его наглости начальства пишет согласие на перевод или что там для этого требуется. К сожалению - или к радости, потому что Дазай всё ещё не хочет расставаться с Анго и Одой - никто его так никуда и не вызвал. Впрочем, оно и к лучшему. Некому портить ему настроение. А настроение у Дазая, несмотря на общее шаткое положение дел, преотличное, потому что этим утром Чуя спросил, не хочет ли он помочь провести Хэллоуин для детей из приюта. За прошедшие с последней встречи несколько дней у Дазая не было достаточно времени или сил, чтобы съездить едва не на другой конец города и повидаться с Чуей, поэтому он с радостью согласился. Не то чтобы его волнуют такие вещи, как празднование страшных праздников или организация этих самых праздников для обездоленных, но провести время с Чуей он никогда не откажется. К тому же, у него как раз будет выходной, и Дазай надеется, что им не придётся расставаться слишком рано, даже если сам праздник закончится в «детское» время. - К слову, когда вы вообще успели так сблизиться? - спрашивает Анго, нарушая повисшую тишину, когда ставит последнюю точку в своём отчёте. - Сам не знаю, - пожимает плечами Дазай, затирая помарки на доске и убирая лишние фото. - Мы виделись несколько раз, случайно. И это просто произошло. А что такое, Анго-о-о? Ты волнуешься обо мне? - Вот ещё, - фыркает тот в ответ на чеширскую улыбку. - Просто думаю, кто из вас двоих окажет на другого больше дурного влияния. Накахара Чуя и Дазай Осаму вместе - для меня это рецепт катастрофы. - Чуя замечательный, - тянет, почти поёт Дазай, оставляя доску в покое, и падает в своё кресло. - У него много подработок, одна из которых - кошачье кафе, а ещё он обожает детей настолько, что готов за свои деньги организовать для них стилизованный праздник. Разве это не чудесно? К тому же, он хорошо готовит. По крайней мере, выпечка у него выходит отлично. - Что ж, тогда я чуть меньше волнуюсь за здоровье детей, - вздыхает Анго, явно вновь вспоминая его кулинарные шедевры, и обращает всё своё внимание на экран компьютера. Дазай пользуется затишьем, чтобы в который раз посмаковать эту мысль - Чуя пригласил его на праздник. Конечно, очевидно, что ему нужна помощь в организации, но помимо этого Чуе нужна компания, и Дазай был чертовски рад, когда в ответ на его вопрос, будет ли там кто-то ещё из приятелей Чуи, получил сообщение с вопросом, зачем им двоим кто-то ещё. Конечно, после этого Чуя написал, что и их двоих хватит для того, чтобы устроить хаос и что-нибудь случайно поджечь, но Дазая всё равно греет мысль, что они проведут время наедине. Они и подопечная группа Чуи, но это неважно. Дети рано или поздно - скорее, рано - отправятся спать, и тогда они с Чуей останутся вдвоём, совсем одни. - Выглядишь счастливым, Дазай, - замечает вернувшийся с обеденного перерыва Ода, оставляя на его столе коробку с пончиками в цветной глазури. - Случилось что-то хорошее? - Может быть, - загадочно отвечает Дазай, потянувшись к заветному угощению. Он бы с радостью рассказал друзьям о том, что происходит между ним и Чуей, но что-то внутри настойчиво советует повременить. Может быть, неверие в то, как идеально всё складывается. А может... У Дазая никогда в жизни не было ничего подобного, и он хочет просто... Насладиться этим немного? Чтобы никто не знал и не лез с вопросами, не отпускал шуток и не давал бесполезных советов. Чтобы никто не совал нос не в своё дело, не требовал познакомить с выбранным человеком и всё в этом духе. Конечно, Анго и Ода не из тех людей, которые в душу с разбега и с ногами, они всегда уважали его личное пространство, но Дазай просто хочет так. Он не может этого объяснить, но чувствует: пусть пока что это тёплое и трепетное будет только между ним и Чуей.

***

В приюте с самого утра царит ажиотаж. Чуя знал, что как только весть о празднике разлетится, к его группе из одиннадцати человек захотят присоединиться ещё дети, и как никогда рад, что воспитатели согласились помочь и присмотреть за собравшейся оравой. Конечно, старшим детям подобное не то чтобы интересно, как и бунтующим заносчивым подросткам четырнадцати-пятнадцати лет, каким и он сам был когда-то, и всё же одиннадцать детишек, которые его безоговорочно слушаются, и набравшаяся группа, в целом состоящая из двадцати с лишним человек - это немного слишком для его навыков слежки за всеми одновременно, дабы никто из детей никуда не делся и не пострадал. Но за исключением этого момента, который, Чуя и без того предполагал, что случится, подготовка к празднику проходит гладко. У него было время, чтобы попросить Альбатросса помочь собрать всё необходимое и привезти все вещи в приют, оставив на хранение в одной из полупустых кладовых. Он заранее закупил все необходимые продукты и тематические формочки для печенья. Поэтому к тому моменту, когда Дазай появляется на заднем дворе приюта, Чуя уже неторопливо украшает небольшую полянку в окружении старых деревьев. Искусственная паутина, гирлянды с крупными лампочками и огороженное место по центру для костра ждут не дождутся своего часа. - А ты, как я погляжу, и без меня отлично справляешься, Чуя, - замечает с улыбкой Дазай, осматриваясь вокруг. Осень успела подрастерять свою красоту и из-за слишком частых дождей, и из-за шального ветра, днями и ночами носящегося по улицам и паркам города, обрывающего с деревьев листву, и всё же не сказать, что поляна выглядит мрачно. Да, при тусклом свете дня всё выглядит безрадостно, но когда загорятся разноцветные фонарики и запылает костёр, когда дети закутаются в цветные пледы поверх одежды, всё станет намного лучше. - Надеюсь только, что не пойдёт дождь, иначе вся моя подготовка полетит к чертям, - бросив взгляд на светло-серое небо, отвечает Чуя. Закончив крепить край гирлянды вокруг одной из ветвей, он спрыгивает с лестницы и подходит к Дазаю. Окинув его взглядом с ног до головы и отметив покрасневшие от ветра костяшки пальцев протянутых рук, он проскальзывает в желанные объятия и обнимает Дазая за шею, притягивая его к себе для поцелуя. Улыбка Дазая отпечатывается на его губах, и в голове проносится мысль, что встречать его вот так - объятиями и поцелуями - становится всё легче и легче. В первый раз всё было спонтанно, потом всё было немного неловко из-за волнения, а сейчас Чуя как никогда раньше чувствует себя на своём месте. Будто обнимать Дазая вот так и собирать с его губ привкус выпитого по дороге сладкого капучино так же естественно, как дышать. - А если кто-нибудь увидит? - чуть отстранившись, спрашивает Дазай, притираясь к его щеке носом. - Если только Ацуши, который весь сияет, узнав о празднике, и с самого утра не отлипает от окон, - фыркает Чуя, мимолётно зарываясь пальцами в его кудри, поглаживая загривок. - Холодно и сыро. Много детей рассопливилось. Сидят, ревут по своим койкам, потому что никто не выпустит их вечером на холод. - Как-то в целом не очень всё честно выходит, - замечает Дазай, блуждая взглядом по украшениям. - Всем не угодишь и всё в этом духе. Если бы я пытался подстроиться под всех, никакого праздника не было бы вообще, - пожав плечами, Чуя выпутывается из объятий Дазая, но только для того, чтобы взять его за запястье и потянуть за собой. - Пойдём. Нам ещё тыквы вырезать и готовить. А, и чучело для полянки тоже ещё набить нужно. Дазай ожидал, что внутри приюта что-то изменится, но нет. Никаких украшений не появилось, и он решает, это потому что с Чуи хватит и поляну потом убирать, а воспитателям и без его самодеятельности есть чем заняться, поэтому никто не позволил устроить праздничный бардак и внутри. Впрочем, искры детского ожидания и ажиотажа можно увидеть тут и там, потому что по дороге до кухни Дазай видит снующую малышню с ведьминскими шляпами, какими-то блестящими тканями и коробками с краской. Может, полноценных праздничных костюмов у них и не будет, но хоть что-то в духе праздника наденет или пририсует каждый. А вот на кухне, когда они заходят внутрь, есть на что посмотреть. Картонные коробки со всем необходимым для готовки и отдельный пакет с формочками всех возможных видов уже выглядят внушительно, но куда больше внимание Дазая привлекают тыквы. Десяток крупных тыкв высится горкой возле закрытой пока входной двери, ведущей прямиком на задний двор, и Дазай тут же оказывается рядом, рассматривая их и прикидывая, как они будут смотреться на заднем дворе в темноте со свечами внутри. По всему выходит, что очень атмосферно, пусть рожицы на них ещё только предстоит вырезать. - Итак, - подаёт голос Чуя, снимая парку и вешая её на спинку стула. - Я собираюсь заняться выпечкой. Тыквы чистые, так что их уже можно резать, если хочешь начать первым. И оставь одну для головы чучела. - Что будешь готовить? - любопытствует Дазай, снимая пальто и бросая его поверх парки Чуи. - Несколько пирогов, много печенья с цветной глазурью и немного карамели, - закатав рукава свитера, отзывается Чуя, уже шурша пакетами. - Как закину всё в духовку, помогу тебе с тыквами. В итоге помогать не приходится. Заглянувший Ацуши, и в самом деле сияющий, будто лампочка, смотрит на Чую большими невинными глазами и спрашивает, может ли он чем-то помочь. На его голове широкополая блестящая ведьминская шляпа, в руках потрёпанный белый тигрёнок, и Чуя просто не может отказать. Под беззлобное подтрунивание Дазая, посмеивающегося с неумения Чуи отказывать детям, они вместе с Ацуши готовят тесто и разливают его по формам. И пусть большую часть делает Чуя, всё равно есть что-то приятное в суете Ацуши, который подаёт ложки, сахар и соль, яблоки для пирогов и формочки для печенья. Чуть попозже заглядывает пара ребят постарше восьмилетнего суетливого мальчишки и с восторгом глазеют на тыкву в руках Дазая, уже наполовину обзавёдшуюся кривым оскалом. Поклявшись, что будут внимательны и осторожны с ножами, они садятся рядом с Дазаем и начинают помогать ему с резьбой, накидывая разные варианты для узоров и отверстий для свеч, чтобы туда не сильно задувал ветер и не гасил постоянно огни. В какой-то момент руки всех троих устают, и тогда Чуя выгоняет их на улицу набивать травой и устанавливать чучело в стороне от костра. Когда Дазай выходит вслед за мальчишками, смеясь над какой-то их шуткой, Чуя в который раз ловит себя на мысли, что если отбросить извечную усталость из глаз Дазая и стереть печать ответственности с его лица, тот станет похож на балагура-студента. Хотя он и так выглядит моложе своих лет. Не то чтобы они оба старики, конечно, но всё же. - Чуя-сан, а как мы покрасим печенье? - дёргает его за край свитера Ацуши, взволнованно переминаясь с ноги на ногу и смотря на духовку восторженными глазами. - Давай посмотрим, что у нас есть, - предлагает Чуя и подталкивает худощавого мальчишку к столу. - У нас тут есть куча пищевых красителей. Рыжий для тыкв, красный для яблок, зелёный для листьев и зомби, фиолетовый для шляп, чёрный для котов и летучих мышей. Белый для привидений и паутины. - Чуя-сан, а ты расскажешь нам истории? - ещё взволнованнее спрашивает Ацуши, отвлекаясь от цветных прозрачных тюбиков с красителями. - Страшные истории про Хэллоуин? - Думаю, у вас тут и без страшных историй половина не спит по ночам, - улыбается Чуя и зарывается пальцами в его волосы, ерошит мягкие пряди. - Но я что-нибудь придумаю. А теперь будь хорошим мальчиком и проследи за тем, чтобы пледы были готовы. - Конечно, Чуя-сан! - засияв ещё ярче - хотя, казалось бы, больше некуда - от доверенной ему миссии, отзывается Ацуши и выбегает из кухни. Дазай возвращается как раз тогда, когда за Ацуши захлопывается дверь. На контрасте с сырой улицей помещение кажется почти жарким. В воздухе уже поплыл аромат сладкой сдобы, но куда большего внимания заслуживает Чуя, на голове которого красуется ведьминская шляпа, вручённая ему Ацуши. Когда Чуя оборачивается на хлопок двери и бросает на него взгляд из тени полей, Дазай чувствует, как ёкает в груди. Ничего не в силах с собой поделать, он так и застывает, как громом поражённый, потому что Чуя так чертовски красив в этот момент с этой дурацкой кособокой шляпой на голове. Но дело не только в этом. На мгновение Дазаю кажется, что он уже видел эту картину: остроконечную шляпу, вьющиеся по обе стороны от лица рыжие пряди непослушных волос и пронзительный взгляд голубых глаз, направленный на него, смягчённый однобокой, чуть озорной усмешкой. - Ты потерял дар речи, Дазай? - тянет Чуя, прислоняясь поясницей к столешнице и скрещивая руки на груди. Дазай не выдерживает. Позабыв обо всём, он быстро пересекает разделяющее их расстояние и обхватывает лицо Чуи ладонями, втягивая его в поцелуй. Дрожь бежит по спине, когда Чуя запрокидывает голову, отвечая, перехватывая ведущую роль. Запах его одеколона смешивается со сладким ароматом выпечки и осенней сыростью, пропитавшей пальто Дазая, и в тот момент, когда Дазай отстраняется, вжимается своим лбом в чужой и заглядывает Чуе в глаза, ему кажется, что вот так было всегда. Что тепло между ними всегда делилось на двоих, и что запах, который их окутывает - вся эта смесь - принадлежит Чуе и только Чуе, заключая в себе саму его суть. - Ты пахнешь домом, - признаётся Дазай, мягко поглаживая большими пальцами его скулы. - Если твоим, я не против, - улыбается Чуя, прикрывая глаза. Он и сам не знает, почему ответил именно так. Это просто сорвалось с его языка, как нечто совершенно естественное. Как будто иных слов для Дазая у него и не было. И это немного нервирует Чую, потому что всё так скоротечно и странно, пусть и приятно, как будто совершенно естественно. Эти чувства ощущаются родными в его переполненной ими груди, но... Он ведь ничего толком не знает о Дазае. Лишь обрывки фактов и запомненные оброненные вскользь замечания. Дазай любит поспать или встаёт рано? Любит ли он завтракать или предпочитает пустой чай или кофе? Какая музыка и фильмы, книги ему нравятся? Какие ему нравятся цвета, одежда и время года? Есть ли у него заветная мечта? Хотел бы он завести домашнее животное? Изменил бы он что-то в своей жизни, если бы мог? Какие у него интересы и хобби помимо проживания дней на работе? И в то же время всё это кажется таким несущественным, потому что Чуя знает, что когда Дазай улыбается искренне, улыбка золотыми искрами отражается в его глазах. Что когда показывается редкое солнце, Дазай подставляет ему лицо и жмурится котом, и его кудри сияют, будто прошитые золотыми нитями. Когда Дазаю что-то нравится, он тянется к этому всем собой, даже если это кусок пирога на тарелке, и не скупится на комплименты и похвалы, позитивную реакцию. Когда Дазаю что-то не нравится, его взгляд пустеет, и в уголках губ из-за кривой улыбки появляются морщинки. Дазай определённо любит тепло и не любит сырость. Он обожает безразмерные свитера, а ещё... Ещё Дазай любит, когда Чуя обнимает его. Когда зарывается пальцами в его кудри. Когда целует его. Когда даже просто смотрит на него. Каждый раз Дазай тает маслом и тянется всем собой к контакту, физическому и не только. Он реагирует так ярко и живо. Говорит честно и прямо, не чураясь шпилек и не пытаясь казаться идеальным. Постоянно пишет Чуе дурацкие сообщения и начинает ныть, если он долго не отвечает. Легкомысленный самодур на первый взгляд, но самый искренний человек из всех, что Чуя встречал, на второй. - Всё хорошо? - спрашивает Дазай, замечая, что задумчивый взгляд голубых глаз устремился сквозь него. - Думаю о том, как всё это странно, - честно отвечает Чуя, вновь фокусируясь на его лице. - То, что между нами происходит. Всё так быстро и сумбурно, но в то же время, кажется, что так и должно быть. - Я тоже думал об этом, - улыбается Дазай, обнимая его за шею. - О том, что совсем не знаю тебя, но в то же время мне кажется, что я знал тебя всегда. Что мы были вместе вот так всегда. - Может, это то, что называют эффектом дежавю? - предполагает Чуя, неосознанно вновь зарываясь пальцами в его кудри. - Может быть, - безропотно соглашается Дазай, подаваясь навстречу ласке. Момент повисшей тишины между ними разбивает смех снаружи, и Дазай выпускает его из своих объятий и возвращается к тыквам как раз вовремя, чтобы встретить своих вернувшихся помощников улыбкой и поднятой недоделанной тыквой. Те с гордостью отчитываются, что их чучелу не хватает только черепушки и шляпы, и садятся вновь резать тыквы. Полюбовавшись их работой с пару минут, Чуя возвращается к проверке выпечки, а минут через десять прибегает Ацуши и с порога заявляет, что готов помочь с цветной глазурью. В этом деле помощник из него выходит на удивление хороший, и вскоре на подносе начинают подсыхать тыквы, коты, скелеты, ведьминские шляпы и летучие мыши. - Ну, почти всё готово, - довольно замечает Чуя. Он бы с радостью добавил шоколадных могил, желейных глазных яблок и много чего ещё, но Хэллоуин не является традиционным японским праздником, а даже если бы и так, воспитательницы приюта шкуру бы с него спустили, если бы увидели подобные жуткие сладости в руках своих маленьких подопечных. Впрочем, это не значит, что он не купил несколько пачек желейных червяков, костей и вампирских клыков. От этого вреда уж точно никому не будет. - Мы почти закончили, - отчитывается Дазай и указывает на него липким от мякоти ножом. - Доставай свечи, Чуя. Пора зажигать огни. Под конец голос Дазая превращается в пародию на жуткий шёпот. Ацуши пищит, помощники Дазая смеются, а Чуя вновь думает о том, что в душе Дазай явно счастлив побыть хоть немного ребёнком.

---

Вечер удаётся на славу. Погода решила снизойти до желания простых смертных и попридержала при себе содержимое туч. Даже ветер немного стих, из-за чего пламя костра горит стойко и ровно, как и свечи внутри тыкв, расставленных тут и там по поляне: на земле, валунах и на нижних ветвях некоторых деревьев. В голове-тыкве чучела в старой потрёпанной шляпе тоже горят огоньки, и дети то и дело косятся на него, восторженно перешёптываясь и прижимаясь друг к другу теснее. Большие тёплые пледы в клетку, светящиеся гирлянды, рассеивающие лишнюю темноту, кружки с горячим чаем и много сладостей. Вокруг царит гомон, и детский смех звучит переливами в воздухе, будто особая песнь, которая наполняет грудь Чуи теплом и лёгкостью, сладким томлением. Как будто он сделал что-то очень хорошее, устроив этот праздник, хотя в целом это сущая мелочь. - Чуя-сан, истории! - в какой-то момент напоминает Ацуши, ёрзая на своём месте. - Истории! - подхватывает сидящий рядом с ним мальчик, прижимающий к груди плюшевого медведя с перебинтованной лапой. - Истории, Чуя-сан! - звучит эхом тут и там, со всех сторон. Улыбнувшись и поправив ведьминскую шляпу, Чуя одаривает детей цепким взглядом из тени полей, дожидаясь взволнованных вздохов и охов, и начинает рассказывать. Правда, на этот раз в его историях не то чтобы много поучительного. Чуя рассказывает про огоньки, которые помогли заблудившемуся в лесу мальчику вернуться домой, и про добрые привидения, которые знают много легенд и историй. Он рассказывает про летучих мышей, которые приносят детям сладкие леденцы, и про тыквы, которые кусают непослушных детей за пятки. Про старое пианино, которое наигрывает тёмными ночами чудесные мелодии, и про свет луны, из которого пауки ткут настоящую серебряную паутину, найти которую означает, что исполнятся самые заветные мечты. Давно выучив привычки всех своих подопечных и учитывая возраст остальных детей, Чуя ловко смешивает мрачные моменты и шутки, напряжённую атмосферу и моменты светлой надежды. Помогает ему и обстановка: темнота, свечи, неясные звуки из сада и колышущиеся полы одеяния пугала. Ни одна из его историй не заканчивается на полноценной счастливой ноте, но везде есть намек на то, что старания вознаграждаются, что целеустремлённость и искреннее желание чего-либо способны подарить силу для достижения любой цели. Нужно лишь идти вперёд и не опускать руки, никогда не сдаваться и верить в себя. Вскоре часы показывают десять вечера, и воспитатели начинают забирать своих подопечных. Дети постарше уходят сами. Дети помладше делятся на две группы: те, кто боится идти куда-то один, и те, кто прилип к Чуе и не хочет отлипать. Посмеиваясь, Чуя обнимает каждого ребёнка на прощание и всем желает сладких снов, клятвенно обещая, что не позволит воспитательницам попрятать всё оставшееся сладкое, особенно цветную карамель. Пообещав погасить весь огонь и вернуть пледы в кладовую, а завтра приехать и прибраться на всей поляне, Чуя тепло прощается с воспитательницами, которые тоже благодарят его за жутковатый для них, но счастливый для детей вечер, и они с Дазаем остаются одни. - Ты там не уснул? - улыбается Чуя, садясь на корягу рядом с ним и пихая локтём кокон из пледа. - У меня сбит режим сна, у Чуи приятный голос, и здесь тепло, - бормочет Дазай и приваливается к его плечу, медленно моргая слипающимися глазами. - Мне понравилось. Хороший получился праздник. Дети были в восторге. - Да, это точно, - с теплом в голосе отзывается Чуя и прижимается к его макушке щекой. - Ну, всем кроме той девочки с огромным бантом на голове. Миюки? - вспоминает Дазай, щурясь на свет огня. - Она весь вечер старалась держаться от тебя подальше. И жалась под бок воспитательницы, когда ты начал рассказывать про старое пианино. Я думал, она разревётся. - Ах, она, - хмыкает Чуя и кивает. - Да, Миюки - единственная, кто меня терпеть не может. Не знаю, почему. Она одно время часто играла с Ацуши и приходила в группу детей, с которыми я вижусь. Ей очень нравились мои истории, а теперь она убегает, даже если видит меня случайно в коридоре. Я пытался узнать что-то от воспитателей или Ацуши, но так ничего и не выяснил. Впрочем, кто может знать до конца, что творится в детских головах? Всем нравиться невозможно и всё такое. Дазай тихо хмыкает, безмолвно признавая его правоту. Какое-то время они сидят в тишине, а после Чуя вытягивает ноги поближе к огню и поглубже вдыхает запах дыма, смешавшийся с запахом влажной земли и листвы. - Знаешь, я на самом деле обожаю Хэллоуин. Даже больше, чем Рождество. - Почему? - бормочет Дазай, высовывая руку из-под пледа. Переплетя с ним пальцы, поглаживая большим пальцем обветренную кожу костяшек, Чуя пожимает плечами и склоняет голову к правому, вглядываясь в пляску костра. Налетевший порыв ветра раздувает пламя, и оно взвивается вверх, завораживая первобытной красотой. - Не знаю. Может, из-за атмосферы. А может, из-за возраста. Хотя я и ребёнком не верил, что Санта Клаус или старик Хотэй хоть раз принесут мне подарок. Да и пожелания у меня тогда были весьма... Специфические для маленького ребёнка. - О чём ты мечтал? - любопытствует Дазай, ещё теснее прижимаясь к его боку, когда налетает ветер. - Ты так и не залез в моё личное дело? - усмехается Чуя и оставляет на макушке кивнувшего Дазая поцелуй. Какое-то время он размышляет, стоит ли ему поделиться правдой, а после покрепче сжимает ладонь Дазая и переводит взгляд на чучело, в одном глазу которого погасла свеча. - Что ж, я попал в приют не самым тривиальным способом. Меня выловили из реки в восемь лет с полной потерей памяти. Я знал только своё имя и всё. И хотел всегда тоже только одного - узнать хоть что-то о моём прошлом. Дазай отстраняется и поворачивается всем телом, смотрит широко распахнутыми глазами. Совсем не то милое сонное выражение лица, что только что было, и Чуя криво улыбается, неловко пожимая плечами. А когда Дазай приоткрывает губы, чтобы что-то ответить, сказать, Чуя не позволяет ни слову сорваться с его языка. Подавшись вперёд, он зарывается пальцами в растрёпанные ветром кудри и целует Дазая, запечатывая его рот в безмолвной просьбе не говорить ничего, потому что жалость ему не нужна, а понимание... Не то чтобы Дазай сможет понять. Никто не сможет, пока не испытает подобное. Поэтому вместо разговора Чуя решает восполнить время их вынужденной отстранённости друг от друга этим вечером. Теперь их никто не видит, кроме шепчущего что-то на своём языке ветра, и Чуя позволяет себе открыто любоваться Дазаем, касаться его и собирать сладость карамели с его губ. Отблески пламени золотят скулы Дазая и отражаются багровыми всполохами в кажущихся чёрными глазах. У Чуи от этого вида дух захватывает и в груди так сильно тянет, что он неожиданно и для себя, и для Дазая накидывается на него как оголодалый путник на еду. Впервые их поцелуи такие откровенные, влажные, кусачие. Впервые Чуя позволяет себе увлечься и разбавить привычную нежность жгучим желанием. Дазай стонет в его губы и судорожно шарит ладонями по спине и плечам. В какой-то момент он тянет Чую на себя, и тот перекидывает ногу через его колени, усаживаясь на них, прижимаясь вплотную и крепко обнимая за шею. Он хочет быть ближе. Он хочет быть рядом, всегда. Ощущать мягкость волос Дазая, тепло его кожи и упругость губ, которые постепенно алеют и становятся припухшими от его напора. Дазай скребёт пальцами по его бёдрам, проводит ладонями вверх и вниз, и у Чуи волосы на загривке встают дыбом, так хочется опрокинуть Дазая на спину и довести его до ещё более откровенной нужды. «Дым», - крутится в затуманенном удовольствием мозгу единственная внятная мысль. - «Я хочу вдохнуть его как дым и навсегда сохранить в своих лёгких». Чуя почти видит это. Как вжимается губами в губы Дазая, и из чужого рта в его собственный проникает чёрный туман, оседающий прохладной сыростью внутри лёгких, обволакивающий их изнутри эфемерным шёлком. От этого мурашки разбегаются по коже. Чуя кусает Дазая за нижнюю губу и оттягивает её, зализывает и шумно выдыхает, когда от поскрёбывания ногтями по затылку Дазай тонко стонет, распахивая глаза и глядя на него ошарашенно, ошалело. Жадно и взбудоражено, почти возбуждённо. Чуе хочется его съесть. Чуе хочется не просто спрятать его в кармане, а запереть в своей квартире и никуда не выпускать, лишь любоваться и зацеловывать до пелены перед глазами, до пустоты в голове: мыслях и разуме. Думать об этом, мечтать об этом запретно, но сладко. - Нам... Нужно остановиться, - явно нехотя выдыхает Дазай, облизывая распухшие губы. Чуя проводит большим пальцем по его нижней губе, чуть оттягивая, и подаётся вперёд, медленно ведя языком по нежной розовой изнанке. Дазай издаёт очередной невнятный звук, вызывающий в пальцах Чуи дрожь, и ловит его язык губами, прикусывает самый кончик зубами, будто требуя обратить внимание и послушать. Но Чуя не хочет слушать и не хочет останавливаться. Он помнит, что они на заднем дворе приюта. Помнит, что их в любой момент могут увидеть из окон. Что нужно погасить огни и костёр, убрать пледы и занести остатки сладкого на кухню, но... Оторваться от Дазая в этот момент кажется смерти подобным. - Не могу, - почти беспомощно отзывается Чуя, когда Дазай выпускает его язык из плена, вновь крепко обнимая за шею, вжимаясь лбом в лоб. - Я... Просто хочу тебя. Сейчас. - Вау, это было очень откровенно, Чуя, - тянет, улыбаясь, Дазай. В его голосе лёгкое поддразнивание, но губы дрожат, и взгляд совсем шалый. Он трётся носом о щёку Чуи и покрывает его губы лёгкими поверхностными поцелуями, признавая, что тоже совсем не может оторваться. Будто магнит, что до этого момента всегда притягивал его к Чуе, внезапно начал работать на полную мощность. От мысли, что нужно отпустить Чую, снять его со своих колен и провести даже несколько секунд, не касаясь, руки сами сцепляются за его спиной в крепкий замок. И всё же доводы разума никуда не исчезают, настоящее спасение, и Дазай упирается лбом в плечо Чуи, лишая их обоих возможности отвлекаться на поцелуи. - Нужно... Нужно остыть, - повторяет он, зная, что из этого порыва точно не выйдет ничего хорошего хотя бы потому, что они на чёртовой улице. - Расскажи мне... Расскажи мне что-нибудь, Чуя. - Ты знаешь легенду о Джеке и его светильнике? - шумно выдохнув где-то над его головой, бормочет Чуя и зарывается носом в его макушку. - О том, как появилась традиция ставить свечи в тыквы и всё такое? - Слышал что-то урывками, - выдыхает Дазай и прикрывает глаза, пытаясь усмирить скачущее сердцебиение. - Расскажешь мне? - Хорошо, но только... - Чуя замирает на мгновение, подавляя вспышку жара в животе, и крепче прижимает его к себе. - Только если после этого ты согласишься... Поехать ко мне... Дазай на мгновение напрягается, осознавая смысл сказанных слов, суть этого предложения, а после отстраняется и вскидывает на Чую цепкий, пристальный взгляд. Какое-то время они играют в гляделки, а после Дазай растягивает губы в дразнящей улыбке и наклоняется вперёд. Разве он может отказать? Чуе? Ни за что. И всё же... - Только если мне понравится услышанное, - шепчет Дазай в его губы, лукаво сверкая глазами. - Итак? Давай, Чуя. Расскажи мне историю... Чуе кажется, Дазай не подразнил его мимолётно, а швырнул во вьющийся за спиной костёр. В животе становится тяжело до сладкой тошноты острого нетерпения. Проглотив ком в горле и встряхнув головой, чтобы хоть немного прояснить сознание и отвлечься от призывно горящих коньячно-карих глаз, отражающих всплески пламени, он облизывает вмиг пересохшие губы и криво улыбается. - Что ж, хорошо, - вдох и медленный выдох. - Итак, однажды один жадный фермер по имени Джек, любитель до выпивки, встретил Дьявола...

|...|