Catuskotika

В конце марта на улицах как никогда людно из-за приезжих туристов, желающих увидеть цветение сакуры. Конечно, основная толпа собирается в Токио, но и в Йокогаме есть несколько уголков, где можно полюбоваться этим великолепным в своей нежной красоте зрелищем. Вот только люди, пробирающиеся по переполненным городским улицам, не думают о том, что красотой нужно делиться. Спешащие кто куда, сталкивающиеся друг с другом, на ходу извиняющиеся, ругающиеся или и вовсе не обращающие внимания на свои и чужие тычки локтями под рёбра, люди идут, бегут, несутся по своим делам, и все перекрёстки превращаются в сущий кошмар, проклинаемый повсеместно. - Одасаку, подожди! Ауч, мне отдавили ногу! - Скорее, Дазай! Смотри по сторонам и будь осторожнее! - Альбатросс, чёрт тебя дери, зелёный уже начал мигать! Шевели задницей! - Ха-ха-ха, будь проще, Чуя! Мы никуда не опаздываем! Двое сталкиваются в толпе плечами, да так сильно, что обоих заносит. Но светофор начинает отсчитывать последние секунды для пешеходов, людской поток набирает скорость, и их разносит в разные стороны без возможности выругаться, выкрикнуть обвинение или извинения и хоть мельком увидеть лица друг друга. - Я успел, Одасаку, - улыбается Дазай, по правую сторону перекрёстка подбегая к своему другу и протягивая ему один из чудом уцелевших стаканчиков с кофе. - И как тебя только не затоптали, Чу-у-уя, - звонко смеётся по левую сторону перекрёстка высокий взъерошенный блондин и сверкает на раздражённого друга озорным взглядом поверх чёрных очков. Чуя показывает ему средний палец, вздёргивает подбородок и уходит дальше по улице, не обращая внимания на то, что Альбатроссу приходится бежать за ним, чтобы догнать. Дазай по другую сторону, болтая с Одой, с широкой улыбкой скрывается в метро. Случайная встреча. Одно-единственное прикосновение. Они совсем не знают друг друга. Позже, ночью, им обоим хищная бездна является во снах.

***

За окном шелестит дождь. Поскрёбываясь в стекло, будто прося впустить, он разбивается о железный подоконник, наполняя тишину и создавая ощущение непрерывного тихого гула. Очередные перебои с отоплением оставили квартиру холодной, но Чуя и не думает укрыть одеялом голые плечи. Лёжа на боку, он пустым взглядом сверлит тучи за окном и медленно накручивает прядь волос Дазая на указательный палец. Однотипное движение успокаивает и притормаживает сознание: подцепить прядь, накрутить кольцом, почувствовать лёгкое скольжение и вновь подцепить прядь. Белый кот запрыгивает на край кровати и садится в ногах, склоняя голову и тихо мяукая. Медленно, голубые глаза встречаются с чёрными, будто поглощающими свет, а после перемещаются на чужую голую спину. Пальцы соскальзывают с затылка и поглаживают шею. Ладонь скользит по прохладной из-за отсутствия источника тепла коже и лодочкой накрывает правую лопатку. На одноместной кровати тесновато, но Чуе нравится лежать вот так, чувствуя Дазая вплотную под боком и имея возможность вырисовывать кончиками пальцев несуществующие созвездия на его коже, проводя невидимые линии между родинками, рассыпанными по кремовой коже бисером. Проблема в другом.

---

Они вваливаются в квартиру, готовые снести всё на своём пути. Обувь разлетается во все стороны, и руки путаются меж собой, пытаясь стянуть друг с друга шарфы и верхнюю одежду, чтобы осталось как можно меньше преград. Чуя не знает, как они вытерпели кажущийся невыносимо долгим путь до дома, сидя в такси и не позволяя себе коснуться друг друга и пальцем. А потом, стоило только оказаться в лифте наедине, губы как примагнитились, и в голове помутилось ещё сильнее, чем возле жаркого костра. В единственной комнате темно и привычный книжный бардак. Путая выключатель и включая вместо комнаты свет на кухне, под звук рушащихся книжных башен, задетых ногами, по тропинке из золотистого света они добираются до кровати в самом дальнем углу, не в силах отстраниться друг от друга, даже когда из-за поспешности стукаются зубами и кусают друг друга сильнее, чем планировалось. Но всё это неважно, совершенно неважно, потому что свитера летят в сторону, ладони касаются голой кожи, и у обоих будто сверхновые рождаются в груди. Опаляет уже не столько желанием, одним шагом отделённым от грязной неясной похоти, а незнакомым жаром, который переполняет изнутри. Будто всё это время в них тлели костры, но вот ветер раздул их, и взвилось дикое пламя, готовое уничтожить, снести всё, что попадётся на пути. - Ты когда-нибудь был с мужчиной? - шепчет Чуя на ухо, кусая за хрящик и тут же целуя, прихватывая губами мочку. Его губы везде, как кисть. Кожа Дазая - желанный нетронутый холст. Чуя клеймит её бутонами цветов, которые позднее расцветут багровым и чернильно-синим, прозрачно-зелёным и бледно-жёлтым, малиновым и нежным фиолетовым. Стоны и заполошные сбитые вздохи Дазая только подбадривают его, когда он толкает его в грудь, заставляя откинуться на подушки, и сползает всё ниже и ниже, зацеловывая солнечное сплетение и скользя языком по натянувшим кожу, будто готовым вот-вот порвать её рёбрам. - Нет, - честно отвечает Дазай. Но лишь спустя несколько томительных секунд, потому что его мозги отказываются работать, и всё, что он может, это чувствовать. Чувствовать мягкость подушек и матраса - куда лучше, чем его футон - и прохладу комнаты, но сильнее - как горят оставляемые Чуей метки на его коже, как цепко держат его горячие пальцы и как тёплые влажные губы скользят всё ниже и ниже по его торсу, пока не добираются до ямки пупка. Только тогда пальцы Чуи отпускают его бока, но лишь для того, чтобы огладить живот и скользнуть ниже, вцепиться в пуговицу его джинсов. - Тогда, - шепчет, почти мурлычет Чуя, - сегодня я всё сделаю сам. Дазай хочет спросить, что это значит. В голове на мгновение проясняется от острой вспышки неуверенности, ведь Дазай и в самом деле никогда не был в постели с мужчинами. Чёрт, да до встречи с Чуей он никогда и не задумывался об этом. Просто не приходило в голову, потому что отношения с девушкой в академии были спонтанным решением в ответ на её признание на одной из общажных вечеринок, а в целом что отношения, что секс никогда Дазая не волновали - он предпочитал топливо другого рода и вовсе не для нижней головы. Но когда Чуя расстёгивает его джинсы и стаскивает, отбрасывая на пол, а после без лишних слов и предупреждений стаскивает с него и боксеры, становится не до мыслей и волнений, потому что зубы Чуи метят кожу возле тазовой кости, а губы начинают скользить по линиям косых мышц, и Дазаю нисколько не стыдно за то, как дёргается его член, задевая скулу Чуи, когда тот спускается совсем вниз, оставляя пару меток в паху. Потом губы Чуи касаются его члена, язык ведёт влажную дорожку от основания до головки, и всё, что остаётся Дазаю, это зарыться пальцами в длинные рыжие пряди волос и нетерпеливо подтолкнуть Чую, потому что в какой-то момент ему кажется, что он сможет кончить и без дополнительной стимуляции, от одного только осознания положения, в котором они с Чуей находятся. И Чуе это нравится. Стоны Дазая, его дрожь, его пальцы в волосах - всё это посылает ток по его позвоночнику и заставляет костёр в животе разгораться только сильнее. Мысль о том, как сладко будет оказаться с Дазаем в одной постели, посетила его мимолётно ещё в тот момент, когда Липпманн заметил, как хорошо Дазай будет выглядеть «разбитым». Чуя понятия не имеет, что точно имел в виду фотограф, но помнит, какие картины пронеслись в его голове в тот момент: запыхавшийся и раскрасневшийся Дазай, с ног до головы покрытый его метками и налётом жаркой испарины, с приоткрытыми пересохшими от сбитого дыхания губами, сжатыми вокруг Чуи бёдрами и блестящей на ресницах влагой удовольствия от того, как сильно ему нравится, как Чуя трахает его. Это было его планом на этот вечер, и Чуя успешно воплощает его в жизнь. Правда, из-за ответа Дазая придётся внести некоторые коррективы, но Чуя нисколько не жалеет об этом. Даже если между ними вспыхнуло, как пороховая бочка, даже если Чуя ещё не так хорошо знает Дазая в плане эмоционального отклика, он и без этого может сказать, что первый раз снизу окажется для Дазая перегрузкой - хотя бы по его реакциям на объятия, будто Дазай хочет спрятаться в его руках, закутаться в них, как в одеяло - а это не то, с чем можно справиться во время спонтанного, пусть и обоюдно желаемого секса. Чуя позаботится о Дазае в другой раз. В следующий раз он медленно раскроет его для себя, зацелует с ног до головы, утопит в своей ласке и комфорте, ощущении полной физической и эмоциональной безопасности, а пока что... - В тумбочке, в верхнем ящике, - даёт он распоряжение. Дазай едва ли слышит, и Чуя не может не усмехнуться, когда вскидывает взгляд. Дазай выглядит совершенно потерявшимся в удовольствии, хотя Чуя не делает ничего особенного. Он не актёр из порно, и его рвотный рефлекс на месте, как и не резиновая челюсть, и всё же Дазай явно чувствует его желание сделать ему хорошо через массирующие поджавшиеся яички пальцы, скользящий по члену язык, играющиеся с влажной от слюны и предэякулята головкой губы и тёплый рот, вбирающий его член настолько, насколько Чуя может, пока в корне языка не возникает спазм, и в уголках глаз не выступают рефлекторные слёзы. Его ладони поглаживают и придерживают бёдра Дазая, собирая с них дрожь, пальцы скребут мягкую кожу, и Чуя сам тихо стонет, когда Дазай сжимает его волосы в горстях и толкается членом в его щёку изнутри со свистящим, почти жалобным выдохом. - Такой нуждающийся, - хрипло посмеивается Чуя, оставляя его член в покое. Приподнявшись на локтях, он начинает прокладывать обратную дорожку из поцелуев, на этот раз без создания дополнительных меток, и поочерёдно целует затвердевшие соски. Они не у всех чувствительные, даже у женщин, Чуя хорошо успел это выучить, но Дазай дрожит от лёгких прикусываний и посасываний, оттягиваний. Скосив глаза вниз, Чуя видит, как его член подёргивается на животе, как увлажняется сильнее раскрасневшаяся головка, с которой он губами стянул вниз крайнюю плоть, и чёрт, это горячо. Чую всегда заводило, когда партнёры по постели искренне реагировали на его ласку, а не пытались выдавливать из себя порнушные стоны, но Дазай - это другое. Он не развлечение на одну ночь. Он тот, с кем Чуя хочет однажды вместе просыпаться по утрам. Смазку и презервативы приходится доставать не только самому, но ещё и на ощупь, потому что в какой-то момент Дазай крепко обнимает его за шею и притягивает к себе, втягивая в поцелуй и вылизывая его щёки изнутри. Он отпускает его лишь на мгновение, когда Чуя настойчиво отодвигается, чтобы стянуть с себя джинсы и нижнее бельё, а после его почти роняют на себя, и Чуя не сдерживает громкого грудного стона, когда Дазай зажимает его в своих руках, и их грудные клетки и бёдра трутся друг о друга. Когда их члены трутся друг о друга, сталкиваясь головками, от чего у него цветные круги перед глазами растекаются рябью потревоженной воды. - Если ты не поторопишься, мне кажется, я лопну, - шепчет Дазай в его ухо и трётся носом о мягкую щёку. Перехватив искривившиеся в довольной усмешке губы, он втягивает Чую во влажный поцелуй, в котором больше скольжения языков, чем чего-то ещё, и оглаживает ладонями его шею и плечи, руки и бока. Скользнув ладонями на спину, царапает ногтями лопатки, наслаждаясь чужой дрожью, и опускается ниже, массируя бёдра и впиваясь пальцами в ягодицы. В памяти всплывает замечание о «малиновом чудовище», подчёркивающем цветом эту самую задницу в кожаных штанах, и Дазай тихо стонет, тиская упругие ягодицы и прижимая бёдра Чуи ближе к своим, толкаясь навстречу. Этой маленькой упругой заднице не нужны никакие байки. Достаточно одних кожаных штанов, и Дазай уже сойдёт с ума. Когда Чуя зубами разрывает упаковку презерватива и раскатывает её по своим пальцам, выдавливая сверху дополнительный слой прозрачной густой смазки из тюбика, Дазай задерживает дыхание. Он не идиот, знает, как всё происходит, когда оба партнёра по постели - мужчины, но у него такого никогда не было. Его девушку не тянуло на эксперименты, а сам он был довольно пассивен в постели, так что это для него и вправду ново, отчего нервозность вновь начинает дёргать его нервы, особенно когда Чуя заводит руку себе за спину и едва слышно шипит, кусая щёку изнутри явно не от жгучего блаженства. Но Дазай быстро приходит в себя и решает, что лучший способ улучшить всё - просто отвлечь Чую. И он отвлекает. Поцелуями в губы и в шею. Лёгкими укусами за выпирающие ключицы. Нежным притиранием носа и губ к ямке между ними и ладонями, оглаживающими всё тело Чуи, скользящими по его ляжкам, массирующими бёдра и прихватывающими чувствительные бока. Постепенно Чуя расслабляется на нём, начинает понемногу раскачивать бёдрами, и, прикусывая его подбородок, Дазай прикрывает глаза, зажимая их члены вместе и растирая ладонью вверх и вниз, играясь попеременно большим пальцем с головками, размазывая под хриплые стоны на ухо предэякулят, пока вторая ладонь мнёт ягодицу Чуи, чуть оттягивая её в сторону. В какой-то момент Дазай смелеет достаточно, чтобы скользнуть пальцами по расселине, обвести растянутое вокруг пальцев Чуи влажное кольцо мышц, и чёрт, то, как член Чуи дёргается под его ладонью, заставляет его ёрзать в нетерпении от желания получить ещё больше всего этого огня. - Вот и всё, - в какой-то момент шепчет Чуя между задушенными стонами, с шумным выдохом вытаскивая из себя пальцы и отбрасывая снятый с пальцев презерватив. Отстранившись от Дазая, он усаживается на его бёдрах и берёт второй серебряный конвертик. Глядя прямо в глаза, цепляет уголок зубами и медленно отрывает край фольги, самодовольно усмехаясь, когда видит, как Дазай судорожно сглатывает, глядя на него широко распахнутыми глазами. Отсветы из кухни наполняют янтарную радужку золотыми искрами, и у Чуи дыхание перехватывает от этой картины. Дазай так чертовски красив и хорош. На секунду закрадывается сомнение, не сон ли всё это, потому что с чего бы Чуе так повезло? И всё же Дазай здесь, касается трясущимися от нетерпения и желания пальцами его бёдер, заламывает брови в муке ожидания и шепчет на выдохе его имя почти с надломом. - Чуя... Чуя не может ему отказать. Не тогда, когда так тянет. Не тогда, когда сердце сбивается с мерного ритма от одних лишь взглядов и тёплых улыбок. Не тогда, когда Дазай так отчаянно нуждается в нём, зовёт, взывает, а внутри всё сильнее укореняется ощущение, что вот так - правильно. Что так должно было быть с самого начала. Что они и в самом деле всегда были вместе и должны быть вместе тоже всегда. Из-за всего этого Чуя теряет свою смешливость, и у него у самого руки начинают подрагивать, когда он обхватывает член Дазая ладонью и пальцами второй руки раскатывает по нему презерватив, выдавливая сверху смазку и растирая её, любуясь мелкими толчками бёдер в свою ладонь. В тот момент, когда Чуя приподнимается и начинает медленно насаживаться на его член, Дазай не сдерживается и подаётся навстречу, притягивая его рукой за шею, втягивая в поцелуй, второй ладонью поддерживая за бедро. Всё так чертовски медленно, и Чуя шипит и кусает его губы, привыкая к растяжению и чувству наполненности, а у Дазая короткое замыкание в голове и белые искры перед глазами. Чужой жар окутывает его, плавит, и когда ягодицы Чуи вжимаются в его бёдра, когда Дазай ловит его взгляд и чувствует прикосновение горячих ладоней на своих пылающих лихорадочным румянцем щеках, он вдруг думает о том, что пусть Чуя и сверху, но именно Дазай чувствует себя заключённым в капсулу тепла и покоя. - Всё хорошо, да? - уточняет Чуя, вжимаясь в его лоб своим и легко целуя в губы. Такой внимательный и заботливый. Дазаю кажется, что Чуя везде. Он на нём во всех смыслах, это очевидно, но не только. Его колени зажимают его по бокам, руки обнимают его за плечи и скользят за спину, будто закрывая щитом, и спереди тоже Чуя: его тело и жар, его внимательные взгляды и мягкие губы, его тёплое дыхание и нежность, которую он дарит лёгкими притираниями. Он берёт на себя ведущую роль, несмотря на позицию принимающего, и для Дазая всё это... Немного слишком. Столько заботы и понимания, внимания и чуткости, тепла и удовольствия - и всё это только ради него, для него. Сердце начинает стучать где-то в глотке. - Хорошо, - хрипло отзывается Дазай, сглатывая, проталкивая его вниз, на законное место. - Всё просто замечательно, Чуя. От того, как звучит его имя на губах Дазая, у Чуи мурашки по коже и пальцы на ногах поджимаются. Ждать больше нет ни сил, ни желания, и он начинает плавно покачивать бёдрами, наслаждаясь тем, как внизу живота из пламени желания рождается жидкое удовольствие, растекающееся по венам. Дазай обнимает его, целует его и смотрит только на него. Дышит заполошно, прижимается губами к плечу и прикусывает кожу, когда Чуя опирается на колени и начинает приподниматься и опускаться вниз: всё сильнее, резче и чаще. Пальцы Дазая на его ягодицах и полившиеся рекой стоны только подстёгивают отдать всё, что есть, и Чуя готов сделать это, прижимаясь к нему всем телом, притираясь своим членом к его животу и сжимая член Дазая внутри. Это не ново. Это не необычно. Самый первобытный танец из всех возможных, и всё же что Чуя, что Дазай - оба не могут насытиться, оба не могут оторваться. Руки Дазая держат слишком крепко, не давая пространства для манёвров, и мышцы Чуи постепенно начинают уставать от нагрузки, но ни один из них не возражает, не предлагает сменить позу. Никто из них даже не обращает внимания на эти мелочи, потому что Дазай впервые за годы своей жизни ощущает себя на своём месте, ощущает себя цельным, не полым внутри, а у Чуи перед глазами будто пляшет пламя. Алое, жёлтое, белое, багровое, чёрное - всполохи сплетаются между собой, и кажется, что в жарком воздухе вокруг них пахнет дымом и пеплом. Кажется, что вот-вот загорится постель. Но загораются только сжатые пружины в животах обоих. Их давление начинает усиливаться, всё больше и больше, и в какой-то момент Дазай не выдерживает, обхватывая его бёдра и подаваясь навстречу почти грубо, резко, сильно. Чуя громко стонет, впивается пальцами в его плечи почти до синяков, запрокидывает голову и жмурится, ощущая влажные поцелуи на горле и жар трения внутри, заставляющий дёргаться его член. Всего несколько минут, и этого становится настолько много, что удовольствие и жар вспыхивают, вскипают, переливаясь через край, и громкие стоны сливаются в один, когда губы заполошно находят друг друга, деля кислород на двоих, и тела сотрясает крупная дрожь: разбегающаяся по коже, дёргающая за каждый нерв, электролизующая. После этого - тишина, нарушаемая лишь сбитым дыханием и эфемерным звуком ладоней, скользящих по влажной коже. Дазай крепко обнимает Чую, всё ещё дрожа бёдрами и вжимаясь, втираясь лицом в его шею, прижимаясь к ней губами и тяжело дыша приоткрытым ртом. Обняв его за шею, Чуя зарывается носом в сырые от пота спутанные ещё сильнее его пальцами кудри и думает, что мог бы, хотел бы остаться в этом моменте навечно, чувствуя где-то в районе солнечного сплетения эхо ударов чужого заполошного сердца.

---

- Мряу... Негромкий кошачий зов вырывает из воспоминаний, и Чуя смаргивает сухость глаз. Белый кот больше не сидит на краю постели. Перепрыгнув через холмы человеческих ног под одеялом, он прошёлся по скрытым одеялом ягодицам Дазая и теперь восседает на его спине. Чуя какое-то время смотрит в чёрные глаза, сверлящие его пристальным взглядом, а после протягивает руку и мягко поглаживает сведённые передние кошачьи лапы, обвитые хвостом. Будто только этого и ждал, кот изворачивается и трётся о его костяшки макушкой, а после разваливается по всей спине Дазая, укладывая хвост на его поясницу. - Ты нашёл себе нового любимчика, Пэсуто? - шепчет Чуя, поглаживая мягкое горячее ушко животного. После того, как посторгазменная нега немного отпустила, они с Дазаем нашли силы только для того, чтобы быстро ополоснуться и забраться обратно в постель. Сбросив сбитое покрывало на пол и свернувшись под одеялом в один клубок, они почти мгновенно заснули, пригревшись в объятиях друг друга. Засыпая, Чуя чувствовал себя едва ли не самым счастливым человеком на всей земле. Но теперь... Придвинувшись к Дазаю вплотную, пристроив голову повыше его лопатки, Чуя закрывает глаза. ... теперь он не знает, что делать. Этой ночью, во сне... Он вспомнил своё прошлое. Он вспомнил всё.

***

Дазай просыпается медленно, нехотя. Под щекой - мягкая подушка, на спине - тёплое одеяло, а под рукой - что-то пушистое, дышащее и как будто... Мурлыкающее? Приоткрыв глаза, Дазай сквозь ресницы бездумно смотрит на спящего почти вплотную к его лицу белоснежного кота и свою ладонь, лежащую на мерно поднимающемся и опускающемся боку, а после мозг включается в работу, память запускает ленту воспоминаний, и Дазай жмурится. Вот чёрт. Не то чтобы он жалеет или смущён, но... Хотя, пожалуй, доля смущения всё-таки присутствует, но, как думает Дазай, это естественно, когда ты просыпаешься после ночи, проведённой с человеком, который тебе нравится, в которого ты влюблён, а не с тем, чьё присутствие рядом тебе в целом безразлично. Поёрзав, Дазай переворачивается на бок и осматривается. Единственная комната выглядит загромождённой кладовой: угловой диван, кресло, стол посередине, шкаф вдоль стены и полочная стойка с телевизором на тумбе, над которой на полках стоят рядком книги. Книги тут вообще везде, буквально - на полках, столе, диване, на подоконнике и даже на полу. Тропинка между ними ведёт в сторону кухни и коридора, где входная дверь и двери в раздельный санузел. И всё же Дазай не может не отметить уют, наполняющий пространство. Цвета, мелкие безделушки, занавески на окнах, пара картин с пейзажами на стенах и наверняка неприхотливое растение в горшке, свесившее свои листья с самой верхней книжной полки - всё это делает своё дело. - Проснулся? Переведя взгляд на дверной проём, Дазай видит Чую. Тот уже умылся и переоделся в домашнюю одежду: серые штаны и чёрную футболку с удлинённым рукавом. Его волосы собраны не в хвост, а закреплены парой декоративных палочек в небрежный пучок на затылке, что Дазай находит исключительно привлекательным, а в руках две пузатые цветные кружки. Когда Чуя проходит через комнату и садится на край кровати, Дазай понимает, что ему принесли кофе с молоком и чай на выбор. Он выбирает кофе, и Чуя безропотно отдаёт ему кружку, делая глоток оставленного ему чая и нисколько не выглядя недовольным. - Я уверен, что ты опоздал на работу. Уже одиннадцать, - замечает Чуя, подобрав под себя одну ногу и развернувшись к нему лицом. - Возможно, я надеялся, что мы проведём время вместе, и заранее соврал, что поеду утром в архив, и что меня не будет до обеда, - улыбается Дазай. - Вот как? - усмехается Чуя, наблюдая за тем, как он переворачивается и садится, откидываясь спиной на подушку и подтягивая одеяло на живот с видом никуда не опаздывающего человека. - Ну, я не планировал ничего такого, - пожимает плечами Дазай, отказываясь признавать, что на его щеках жжётся пыль румянца. Дазай Осаму не краснеет от смущения, никогда. - Думал напроситься к тебе в гости после того, как спровадим малышню по постелям, и... Не знаю. Просто провести время вместе, а потом напроситься на сон на твоём диване и выпросить утром вкусный завтрак? - Как корыстно, - прищёлкнув языком, Чуя с улыбкой поглаживает растянувшегося между ними дугой кота. - Но если ты хочешь завтрак, тебе пора вставать. Мне нужно встретиться с одним человеком, так что утренние валяния в постели отложим на другой раз. - А будет другой раз? Дазай не знает, почему спрашивает. Это звучит как-то отчаянно, почти жалко. Не то чтобы это имеет значение, если он и дальше сможет видеться с Чуей, общаться с ним и согреваться в тепле его объятий. Но мысль о том, что всё идёт слишком хорошо для кого-то вроде него, не являющегося в целом любимчиком судьбы, заставляет его открыть рот, потому что его это и в самом деле волнует. Он не хочет потерять Чую и не хочет потерять то, что между ними. После этой ночи он чувствует себя таким цельным, как будто нашёл что-то, что было давно потеряно. Что-то бесценное, по чему все эти годы тихо плакало его сердце, и теперь Дазай не хочет повторить ту же ошибку, не хочет упустить счастье из своих рук вновь. За своими мыслями Дазай не замечает, как Чуя забирает полупустую кружку из его рук, отставляет на тумбочку вместе со своей и пересаживается ближе. Только когда лица касаются тёплые ладони, а взор закрывают голубые глаза, Дазай смаргивает и возвращается в реальность. Чтобы тут же потерять с ней связь, когда Чуя вжимается лбом в его лоб, притирается носом к носу и легко целует в губы. Он не закрывает глаз, будто что-то ищет в выражении лица Дазая или в его взгляде, поэтому Дазай тоже держит глаза открытыми, пусть это и сложно, ведь всё, чего он хочет в этот момент, это раствориться в тепле и ласке Чуи и снова позабыть обо всём. - Ты так похож... - спустя растянувшиеся в вечности секунды тишины шепчет Чуя и вновь легко целует его. - На кого? - не может не спросить Дазай, вглядываясь в будто светящуюся кристально-голубую радужку. - На того, кого я люблю. В глазах Чуи появляется блеск. С его губ срывается тихий позабавленный смешок, и только тогда Дазай понимает, что задержал дыхание. От осознания того, что Чуя заметил, как сильно это признание повлияло на него, щёки начинают гореть сильнее, и с тихим «уааа, Чуя убивает меня!» Дазай крепко обнимает его за шею и рывком тянет, роняет на себя. Чуя больше не сдерживается, смеётся где-то над его головой. Прижавшись щекой к его ключице, Дазай позволяет себе отпустить все тревоги и притирается носом к тёплой коже, вслушиваясь в этот смех: такой заливистый и счастливый. - Ты тоже похож, Чуя... - негромко, почти робко признаётся он, закрывая глаза. - Ты тоже похож на того, кого я люблю.

***

Однажды один жадный фермер по имени Джек, любитель до выпивки, встретил Дьявола. Предложил он хозяину Преисподней свою душу, но пообещал отдать её только в обмен на пару кружечек эля. Дьявол согласился, и отправились они в трактир, но у Джека не было денег, и тогда Дьявол обернулся монетой, чтобы тот смог расплатиться. Но хитрый Джек положил монету в карман, где у него лежал крестик, и Дьявол оказался в ловушке. Как ни старался, он не смог принять первоначальное обличье и взмолил о пощаде. В конце концов, Джек-таки освободил Дьявола, но сначала выторговал себе десять лет жизни. Когда же Дьявол явился к нему спустя десять лет, чтобы стребовать долг в виде его души, фермер не испугался и сказал Дьяволу, что перед смертью хочет съесть яблоко. Нетерпеливый Дьявол залез на яблоню, чтобы достать ему яблоко, а Джек выхватил нож и нацарапал на коре яблони крест. И вновь Дьявол оказался в ловушке, вновь взмолил о пощаде. Фермер, наслаждаясь ещё одной победой над самим хозяином Преисподней, опять поставил условие - дьявол не тронет его ещё десять лет и никогда после не заберёт с собой в Ад. Ничего не оставалось Дьяволу кроме как согласиться. Вот только и года не прошло, как Джек умер, из-за несчастного случая. Душу его не приняли на Небеса, потому что он был грешным человеком, а когда он явился к воротам Преисподней, сам Дьявол встретил его и со злой улыбкой сказал, что нет душе Джека места в Аду. Когда Джек застыл в ужасе и спросил, куда же тогда ему идти, Дьявол рассмеялся и бросил безразличное: «Возвращайся туда, откуда пришёл». Он повернулся к Джеку спиной и лишь швырнул ему в напоминание об их первой встрече и чужой жадности монету, что обратилась в руках Джека тускло светящимся тлеющим угольком. Ничего не оставалось Джеку, как развернуться и побрести прочь. Вот только с каждым шагом уголёк всё сильнее жёг его руки, и тогда Джек подобрал на обочине своего бывшего поля тыкву и выскреб всё изнутри, положил уголёк внутрь. С этим тыквенным фонарём он побрёл, спотыкаясь, прочь и вскоре затерялся в непроглядной темноте, сомкнувшейся за его спиной, обречённый на вечную неприкаянность, одиночество и тоску. На поиски того места, где он сможет, наконец, обрести покой.

***

Анго в который раз переводит взгляд с экрана своего компьютера на Дазая. Тот уже пятнадцать минут, не меньше, с мечтательной улыбкой смотрит на пасмурное небо за окном и ни разу не пожаловался на дрянную погоду, стопку папок на своём столе и на то, как сильно ненавидит их вставшее на паузу расследование. Взглянув на Оду, перехватившего его взгляд и едва заметно покачавшего головой в безмолвном «я тоже не знаю, что происходит», Анго вздыхает и откидывается на спинку кресла. - Дазай, ты собираешься сегодня работать? - негромко спрашивает он, поправляя съехавшие на кончик носа очки. Дазай после его вопроса выныривает из своих мыслей, одаривает друзей таким взглядом, будто впервые их видит, а после подпирает щёку ладонью и улыбается. - Эй, а вы знаете, откуда появилась традиция зажигать огоньки в резных тыквах на Хэллоуин? Анго вздыхает вновь, на этот раз тяжелее. Он так и знал, что новоявленный дуэт из Накахары Чуи и Дазая Осаму будет регулярно приносить ему головную боль. Не часто, но всё же были в жизни Дазая случаи, когда он чем-то увлекался. В эти периоды его внимание безраздельно принадлежало этим увлечениям, но то были какие-то вещи или предпочтения, лёгкие незначительные зависимости. Например, безумная цель Дазая перепробовать всю продукцию «Баскин Роббинс» или тот случай, когда Дазай увлёкся ни с того ни с сего историей Древнего Египта и провёл свой отпуск, сутки напролёт пересматривая всевозможные программы на эту тему. Но сейчас всё иначе. Сейчас интерес Дазая вызвал человек, способный этот самый интерес подпитывать, и Анго даже думать не хочет о том, как далеко всё это зайдёт, если Дазай уже весь в своих мыслях с глупыми улыбками на губах и почти томным вздохами, которые так и кричат о том, что он считает не часы даже, а минуты и секунды до окончания рабочего дня. - Никогда об этом не задумывался, - пожимает плечами Ода, почёсывая щёку. - Откуда? Анго только хочет попросить его не поощрять отлынивание Дазая, но его опережают. Звонит телефон Оды, личный телефон, и тот разом меняется в лице и подбирается, когда видит название контакта звонящего. Приняв звонок, он бросает ёмкое «Ода слушает» и хмурится, вслушиваясь в речь позвонившего. Разговор не длится долго, и когда Ода убирает телефон, то сразу же поднимается из-за стола. - В приюте переполох. Пропало какое-то чучело с праздника, и воспитательницы взволнованы этим и попросили меня приехать разобраться. - Кто-то влез в приют? - напрягается Анго. - Чучело было на поляне, на заднем дворе, - вместо Оды отвечает нахмурившийся Дазай. - Конечно, его мог кто-то стащить, но кто и зачем? - Поэтому и поеду, посмотрю, - захватив своё пальто, Ода направляется к двери. - Мало ли, что. Дверь за ним захлопывается. Анго и Дазай обмениваются озадаченными взглядами, потому что... Серьёзно? Даже если кто-то и залез на территорию приюта, пока никто не видел - опять, мысленно добавляет Дазай, вспоминая рассказ Чуи о глупом ребёнке, полезшем на рожон - кому, чёрт возьми, могло понадобиться какое-то несуразное тыквенное чучело?

---

В лесополосе сумрачно, сыро и пусто. Только редкие вороны тут и там громко каркают, будто бранят холодный ветер, дёргающий деревья за голые ветви. Где-то вдалеке шуршат шинами колёс машины, едущие по дороге в пригород и обратно. Среди деревьев же есть только один звук - негромкий стук. Равномерный и немного гулкий, будто что-то бьётся о стылую землю, он приближается к неглубокой, но широкой канаве. Миг, и показавшаяся из-за кустов деревянная палка спотыкается о камень, кренится и падает на землю. Изорванной тряпкой оседает в грязной луже ткань рубахи, из которой во все стороны лезет трава вперемешку с наломанными кустарными ветками. Шляпа слетает в канаву и идёт на дно проточного ручья. Катится по склону и теряется за грудой валунов треснувшая в нескольких местах потёртая тыква. Давно потухшие свечи вываливаются из глазниц и тонут в грязи. Он никогда не найдёт покоя. Никогда. Отвергнутый Небесами и Адом, он вынужден скитаться по земле саму вечность.

***

Впервые пожалев о вызывающем цвете своего байка, Чуя заводит его за разросшийся высокий кустарник и оставляет там, чтобы скрыть от чужих глаз. Спрятав яркие волосы под капюшоном просто на всякий случай, он задними тропами пробирается к главной улице, ведущей к трущобам Сурибачи, и окольными путями проходит вдоль неё вперёд, стараясь избегать мест, где ему могут повстречаться знакомые по его буйной юности люди. Видимо, удача на его стороне, потому что спустя двадцать минут Чуя добирается до спуска с небольшого обрыва к прибрежной зоне без всякого труда и лишнего внимания. Он не видел никого, и никто не видел его, что немного успокаивает нервы, но бурлящее в крови раздражение, смешанное с опаской и лёгкой заторможенностью с самого утра, не угасает, лишь разгорается сильнее с каждым шагом. Ступив на влажный песок, Чуя не смотрит по сторонам. Он знает - ему и не надо. Устремив взгляд на бушующий вдали тёмный залив, неторопливо, но целенаправленно идя вдоль береговой линии туда, где останется лишь он один и вьющийся вокруг ветер, Чуя не может не сравнивать темнеющие воды со своими снами, отгороженными от него чёрной пеленой, непроглядной и неуступной. Вот только чего Чуя не знал все эти годы, так это того, что эта тёмная пелена и была его сном. Мрачная и одинокая, дышащая пустотой и холодом бездна снилась ему раз за разом, вставая преградой между ним и его воспоминаниями о прошлом. Но этой ночью она исчезла без следа. Чуя не знает, как и почему. Не знает, что послужило причиной. В его голове лишь бьётся головная боль и запоздалое осознание, что он был прав, когда думал, что может не справиться или обжечься об открывшуюся правду. Это с ним и случилось. И всё же Чуя не привык уступать, сдаваться или трусливо сбегать. Именно поэтому вместо того, чтобы на эмоциях выбежать из квартиры сразу после пробуждения, он сначала тепло попрощался с Дазаем, пообещав, что они снова увидятся на днях, и лишь после сорвался к Альбатроссу, чтобы запрыгнуть на байк и помчаться в сторону Сурибачи. При мысли о Дазае в грудной клетке разливается тепло, и Чуя шумно выдыхает, чуть расслабляя плечи. Может, всё и не гладко. Может, память открыла ему те ещё неприглядные порой вещи, будто ящик Пандоры. Может, в его голове каша, нет упорядоченности, и Чуя не совсем связал причины и следствия, осознал и принял всё. Да и к чёрту. Он в любом случае всего этого не боится. Возможно, ему горько от того, что он узнал, и будет горько ещё долгое время, но Чуя верит, что справится, обязательно справится. Лишь бы его привычная спокойная жизнь не пошатнулась. Лишь бы Дазай продолжал быть рядом, продолжал позволять держать себя за руку. - И снова здравствуй, Чуя. Голос за спиной заставляет остановиться. Пару раз глубоко вдохнув, Чуя вздёргивает подбородок и резко разворачивается. Ветер треплет полы кремового пальто. Длинные светлые волосы, забранные в хвост, вьются в воздухе плетью, виноградной лозой. На красивом лице приветливое выражение и обаятельная улыбка. Синие глаза смотрят пристально, цепко, но с очевидной приязнью. Перед ним незнакомец из парка. Чуя недобро щурит глаза. - Верлен.

|...|